— Да-а-а, — гордо заявляет. — И пожалуй, нет. Так что скажешь?
— Носи на здоровье и с удовольствием. Иди ко мне.
— Вай, как же это мило-о-о. Прими, наверное, к сведению, любимый, я совершенно не дружу с домашними халатами и пижамными штанами. Во-первых, это отрицательно сказывается на женском мировоззрении, а во-вторых, у меня идеальная и просто-таки восхитительная фигура, чтобы её прятать под ворохом из грубой ткани.
— Понял-принял! — приставляю руку к голове. — Разрешите вопрос, товарищ…
— Разрешаю! — она, невысоко подпрыгнув, восклицает. — Давай уже! Юрьев, не тяни кота…
— Ой-ой-ой! Спокойно, детка. Вопрос сейчас подгоним, отставить панику, малыш. Хм? Хм? Хм? — ко рту прикладываю палец, будто запечатываю и пару раз похлопываю подушечкой по губам. — Означает ли твоя «недружба» с ночными сорочками, что ты собираешься спать со мной обнажённой? Будешь голенькой всегда?
— Э-э-э…
— Я не закончил, мадам! — отнимаю палец ото рта и направляю к ней, отдавая на расстоянии приказ молчать вплоть до оглашения «приговора». — Я хочу, чтобы ты была раздетой, когда находишься со мной в кровати.
— Это не очень-то здоровый подход к делу. Отдаёт каким-то извращением. Ты принуждаешь?
— Я не настаиваю на объективном диагнозе, впрочем, как и руководстве к действию, жена.
— Ну, ладно. Чтобы успокоить, скажу, что с твоей одеждой хотела бы установить более тесный контакт. Возможно, кое-что придётся перешить, подогнать по фигуре, подрезать, чтобы укоротить, или дотачать, чтобы удлинить. Ромка, ты ведь напросился. Ей-богу, я этого не хотела, но выбора ты мне не оставил. Довожу до твоего сведения, что собираюсь поковыряться капитально в кованых сундуках с приданым. Что у тебя ещё есть, товарищ лейтенант?
Что бы это ни было, однозначно, всё теперь её!
— Рукава великоваты, — буравлю пальцем воздух, изображая мелкий винт, — плечи не на месте, да и длина…
— Что не так? — останавливает своё вращение, расставив ноги на ширину плеч, упирается, словно погружаясь голыми ступнями в пол, опускает голову, прижав подбородок к груди, тщательно сверяется с параметрами, на которые я ей указал. — Как по мне, то всё нормально. Что скажешь?
— Что-то не так.
— Коротко или…
— Уверен, что достойнее будет смотреться, если рубашка станет на десять сантиметров выше от уголка бедра, — сползаю по кровати, затылком попадаю на поднятую на дыбы подушку, подложив под голову руку, внимательно слежу за хихикающей озорной женой. — Юрьева? — она молчит, но глазками стреляет, как будто разговаривает сама с собой. — Юрьева-а-а? — никак не реагирует или просто-напросто издевается надо мной, испытывая расшатанное и небезграничное терпение. — Ольга Алексеевна, приём-приём?
— А? — внезапно вскидывается, блуждая томным взглядом, цепляется за что-то, что находится за моей спиной, вероятно, на верхней точке изголовья. — Откуда слышен мягкий голос? Кто меня зовёт? Это сон?
— Иди сюда. Пожалуйста, подойди ко мне, — протягиваю руку, на безымянном пальце которой поблёскивает надетое совсем недавно обручальное кольцо. — Детка? Ну же, — хлопаю другой ладонью по матрасу, нехитрым жестом подманивая Лёлика к себе.
— Что? — мягко тормозит и с опаской смотрит на меня. — Что ты хочешь?
— Ещё болит? — со странной хрипотцой в голосе интересуюсь состоянием её здоровья, направив взгляд на нижний край своей рубашки, сейчас доходящий до середины женского бедра.
— Нет, не болит, но немножко тянет. Мне кажется, я всё ещё чувствую тебя там, между ног. Знаешь, — Ольга негромко прыскает, а потом ко рту подносит крепко сжатые кулачки, которые она смешно прикусывает, — ощущение обескураженной случившемся событием лягушки, которую надули в том смысле, что воткнули в маленькую задницу огромную соломинку. Фьюить-фьюить, — расставляет руки, в области талии и низа живота, увеличивая зрительно себя. — Как на дрожжах, Ромка! Раздаюсь, словно меня пучит. Ты двигался внутри, а я словно больше становилась. Знаешь, говорят, и целого мира им будет мало. Так вот…
— Это лучшее, а главное, подробное объяснение весьма неоднозначных ощущений, испытываемых женщиной, когда мужчина… — недоговорив, внезапно замолкаю, с осторожностью и тактом подбирая нужные слова.
— Обиделся?
— Где болит, жена? Подойди ко мне.
— Да нигде не болит, Ромочка. Вот здесь, — она двумя руками проглаживает внутреннюю поверхность своих бёдер, — приятная тяжесть. Так бывает, когда, не задумываясь о завтрашних последствиях, сегодня со всей дури впахиваешь в тренажёрном зале. Туда-сюда, туда-сюда, — сдвигает-раздвигает ноги, будто твист танцует. — Какой у тебя, кстати, обхват талии? Ты не Дюймовочка, Роман Игоревич.
Скажет тоже. Откуда я могу такое знать?
— Кровь идёт?
— Юрьев, не устраивай истерику и не порть мне настроение. Могу поклясться в том, что ничего не болит и кровью я, на всякий случай к твоему сведению, тоже не исхожу. Одним словом, жить буду! — показывает мне партизанский жест, дёргая мелким кулачком возле головы. — Прорвёмся, муж. Ты счастлив?
