— Марго пошла на ухищрения. Неужели ты этого не понимаешь? Подкинула тебе идею, за которую ты схватился, как за единственное, способное всё воскресить, спасение.
— Я думал, что мы забыли и замяли то, что было? — через зеркало поглядываю на её лицо.
— Безусловно. И наигрались, и договорились, и начали, и попробовали, и жёстко пое. ались — куда без этого, и даже на двойное свидание сходили. Что ещё? Блин! А может мы больны на голову? Что, кстати, в современном мире тоже стильно. Ты посмотри, куда всё катится.
— Куда?
— В пиз. у, — злобно ухмыляется. — Каково, а?
— Оль! — насупившись, хриплю.
— Да ладно тебе, Юрьев. Нормальность в этом мире больше не в чести, а наши метания между «убить» или «воскресить» считаются добровольным крововыпусканием. Даже твоя мать, женщина высоких моральных принципов, считает, что тебе лучше уйти от меня, потому как я на тебя дурно влияю, да и вдобавок не рожу ребёнка, о котором вся семья мечтает. Не рожу, Рома. Здесь не в желании дело, а в моих физических возможностях. Мы трахаемся, не вспоминая о защите, я громко булькаю, когда выталкиваю твою сперму. Там всё в тебе. У меня нет смазки, но только мужская семенная жидкость. А результат? «Внутри определенно всё стерильно». Проще развестись, уйти, бросить, изменить, чем оставаться верным. Ты знаешь…
— Побудем влюблённой парой без обязательств, — зачем-то предлагаю. — Тебе важно, что о нас говорят? В это не поверю. Ты всегда чихала на мнение толпы, даже десять лет назад ты говорила им в глаза, что «так сама хотела», а после голосила на моём плече и…
— Спасибо, что напомнил.
— Извини.
— Два дня продержались, — тяжело вздыхает. — Пара так себе, надо сказать. Зато кота повеселили, пока толкались задницами возле ванной комнаты, вытягивая короткую спичку лишь для того, чтобы прорваться, вылезти вперёд и забраться первым в узкую кабинку.
— Ты предложила! — я нагло напираю на неё. — Ты сказала, что готова забыть и прекратить агонию. А теперь…
Жутко неудобная машина. Хотя, возможно, мой рост не согласуется с автомобильной высотой, а комфортабельность, удобства и внутренняя отделка не приспособлены для того, что вытворяет рослый хрен, пока с компактного водительского кресла перебирается на заднее сидение.
— Сядь! — рукой с зажатой между пальцами сигаретой пытается остановить меня. — Назад, кому сказала. Юрьев!
Уверен, что чересчур раскачиваю машину, разгоняю крупный корпус, пока прикладываюсь головой о крышу, а локтями по дверям стучу.
— У тебя семь пятниц на неделе? — наконец-то плюхаюсь к ней на заднее, бедром стукаюсь о женскую коленку, обтянутую вареным джинсовым холстом, цепляюсь за сетку, наброшенную на обыкновенную трикотажную майку, под которой я, как ни прищуриваюсь, вообще не наблюдаю верхней половины нижнего белья. — Бюстгальтер, видимо, не для тебя?
— Оценил? — Оля грозно шикает. — Отвали!
Её стоящие мелкие соски? Всегда великолепны! А шары? Бывают больше, но к этому размеру я уже привык. У меня давным-давно запястья — крупные фаланги, все сочленения, песком забитые хрящи — под эти сисечки раздвинулись.
— Решила зайти с козырей?
— Это для Фролова, Юрьев. У Красова свои имеются. К тому же я не намерена гадить молоденькой девчонке, у которой в глазах стоят печаль и безответная любовь к неблагодарному по всем фронтам, упоротому, слегка пришибленному мужу.
— Надеюсь, бюстик всё-таки с тобой? — сощурившись, хихикаю.
— Бюстик? — ехидно кривит губы, пока ртом и носом выдыхает никотин, немного отворачиваясь.
— Лифон! — я, видимо, в ударе.
Пусть будет! Пусть где-то что-то будет, хоть и пока отсутствует.
— Обижаешь, — теперь вращая сигаретой у меня под носом, одной рукой копается в здоровой дамской сумке. — М? — указывает взглядом, побуждая внутрь заглянуть. — Элегантный нюдовый пуш-ап на мягких косточках. Хочешь потрогать или переодеть меня, встает в штанах желание?
— Лёль, — внимательно смотрю в её прекрасное лицо, — я не хочу разводиться. Я старомоден, потому что понимаю, как это всё неправильно. Можно? — протягиваю руку, чтобы обхватить или просто взять её за шею. — Я хочу поцеловать. Ты…
— У тебя сила, Юрьев. Даже если я скажу, что не хочу, разве это остановит?
— Остановит, — еложу большим пальцем по её щеке, а лбом притрагиваюсь к месту над женской переносицей. — Я не насильник. Я…
— Ты палач, Юрьев. Ты жестокий убийца. Пытался восстановить справедливость, а получил искривление в мозгах и общественное осуждение.
— Нет, — чуть слышно в женский нос произношу, прихватывая прохладный кончик. — Тёплая, родная. Я верю в справедливость, солнышко.
— Справедливость? — Ольга грубо хмыкает. — Ты из-за неё чуть по этапу не пошёл. Видимо, ничему из того, что сделал, так и не научился.
— Я научился любить тебя, ценить каждое мгновение, когда мы рядом, уважать тебя, прислушиваться, выполнять желания. Я…
— Господи, Юрьев, не порть момент. Разведёмся после очередной годовщины этой фирмы, — пытается свинтить и выкрутиться. — Не надо.
— Оль, давай обратимся к…
— Не помогает.
— Раньше помогало, — по-детски жалобно тяну.
