Отмахнувшись от раскачивающегося, очевидно уже нетрезвого человека на кладбище, мы отправляемся в столовую, расположенную на автобусной станции. Там за квадратным столом, накрытым только на двоих, всё чаще помалкиваем, чем голосим и устраиваем показательный плач за умершим человеком. После второй поминальной рюмки в моей памяти всплывают только светлые моменты нашей жизни, которыми я охотно делюсь с мужем в первый и, видимо, последний раз.
А с отцом… С тем мужчиной, чьё отчество ношу, я так и не поговорила. Видимо, гореть за это мне в аду…
Финансово-экономический.
Отдел кадров.
Дизайн, апгрейд, маркетинг, реклама и, безусловно, продвижение.
Проектировочный в моем, конечно же, лице:
«Я, детки, здесь. На важном месте. Как этого все и хотели!».
Конечно, Сашка. Куда же без него? Ни хрена ведь без купюрного кадила не произойдет. Не освятится земля под чью-нибудь застройку.
Костя. Естественно, само собой, и разумеется.
Кто ещё? Кого здесь, очевидно, не хватает?
Юридический? Да нет же. Зевающий Никита свет Платонов — зажравшийся, чрезвычайно хитрый игроман, любитель, бешеный фанат покера и преферанса, однако почему-то тощий по фигуре, невостребованный у женской половины человечества, короче, не женатый, перспективный, а для кого-то старый и потрепанный, но по-прежнему завидный и весьма стабильный холостяк. Последнее, с учетом новой возрастной настройки. Вообще-то парень молодой. Сколько ему? Полтинник? Четвертак? Сорок с небольшим или… Тридцать пять? Возможно, немногим больше. Как всегда, наш карманный «адвокат» почти лежит, пренебрежительно третируя ногтем указательного пальца поблескивающую позолотой перьевую ручку. Именно к нему сейчас обращается с каким-то предложением сосредоточенный, мудрый и пребывающий, что даже очень странно, в отличном настроении босс, периодически бросающий взгляд на телефон, лежащий от него по правую руку. Переписывается с новой Юлей, то есть Асей, пока протирает дорогие брюки на обязательном совещании? Смотрит сладкие картинки, при этом жёсткую эротику в своих мозгах катает? Вот же… Извращуга стильный и мобильный! Поглаживает мордашку улыбающегося ребёнка, чье изображение периодически всплывает на навороченном сенсорном экране.
Строители? Аксёнов скалится, как идиот, и мне периодически подмигивает, облизывая губы. Удавлю козлину, если Юрьев об этом раньше не узнает.
Доставка и курьеры? Возможно, канцелярия и делопроизводители? Чёрт…
— Убери руку, — цежу сквозь зубы.
— Извини, думал, как тебя отвлечь и хоть чуть-чуть расслабить? А ты не спишь? — он отпускает правое запястье, которое до злобного рычания с большим энтузиазмом разминал, придавливая в особые моменты обручальное кольцо на безымянном пальце. — Что нужно сделать, чтобы наша умненькая Лялька улыбнулась и не таращилась на окружающих её людей ядовитой маленькой змеёй? Что твой Юрьев предпринимает, когда ты злишься? Целует по-французски? Щекочет носом? Дует в лобик? Обнимает крепко? Или…
— Линяет.
— А? — он широко распахивает рот и застывает чурбаном.
— Уходит в другую комнату, там занимает любимый угол, зажмурившись, перестает дышать, замирает, притворяется погибшим, талантливо изображая бездыханное тело, и про себя считает до десяти.
— И только?
— Досчитать до двадцати не успевает, — шиплю, едва-едва ворочая языком.
— Настигаешь, что ли?
— Отвали, — моментально отрезаю.
— Хм? Вот так боится женщину, что псалмы попиком валяет? А потом? Ты его лупцуешь плёткой по крепким ягодицам, пока у стража на тебя не встанет? Ты, видимо, садистка, а он любит подчиняться и прётся от подобных унижений? Охренеть у вас семейка! — скосив глаза, наблюдаю, как Фролов прищуривается и что-то, по явным признакам, нехорошее обдумывает. — Это такая игра? Госпожа и пресмыкающийся перед Горгоной, пришибленный всей страшной жизнью, плачущий навзрыд мужчина! А у Юрьева есть узда, а кольцо на яйца Ромыч надевает, когда идёт прислуживать, чтобы…
— Всё? — перебиваю, недослушав.
— Мне всё же интересно, — бубнит, не обращая внимания на косящиеся на нас с ним взгляды, — он возбуждается от того, что ты с ним вытворяешь? А потом? Твою мать, а ведь изначально не производил впечатление отмороженного придурка, — это шепчет, подхихикивая, за воротник своей рубашки, оплёвывая светло-серую костюмную жилетку. — Теперь противно будет с ним на одном балконе находиться. Фи, мерзость! Чужая личная жизнь — определённые потёмки. Ляль, приём?
— У него спроси, — грубо отрезаю.
— Чего ты кусаешься? Я с тобой шучу, пытаюсь быть милым и предупредительным. Расслабься и позволь себе миленькие шалости, пока твой благоверный отсутствует. Юрьев, по-видимому, освободил тебя? Избавил от надоедливого общества? Дал выстраданное счастье и попросил дышать всей, целой грудью, а не только носом или жалкой половиной? — и тут же добавляет. — Так пользуйся, пока жестокий муж всё это разрешает.
