Почти. Скорее, не совсем. Отчетливо ведь помню, как муж брезгливо, скорее осторожно, и собственноручно заполнял мелким аккуратным почерком альбомный лист с персональными данными, в котором ему рекомендовано было указывать исключительно правдивые сведения о своих родителях и молодой жене, чьё прошлое, так уж вышло, не так прозрачно и политически корректно, как того хотелось бы.
— Пожалуйста, — всхлипываю, умоляю, — ответь! Из-за меня тебя не продвигают?
— Нет.
— Ромка-а-а-а…
— Я сказал: «Нет»! По сравнению со мной, твои надуманные проблемы, извини, любимая, полное ничто. Я и только я! Их сучий камень преткновения. Понимаешь? Всем насрать на то, что когда-то с кем-то было, главное, что есть по факту. Ты путаешь наш современный век с глубокой мрачной древностью, когда за осужденного отца отвечали его дети, внуки и, возможно, правнуки всей жизнью, карьерой, а иногда и грёбаным талантом.
— У нее семь лет за растраты и взяточничество, а у тебя…
— А у меня отцовские, ничем неперешибаемые принципы и устойчивая позиция в отношении вознаграждения за определенные услуги или одолжения. Мы с Андреем, как два бельма на оба глаза, смотрящего за правовым порядком в городе. Причем тут Наталья Петровна? Чёрт! — он моментально осекается. — Царствие Небесное маме! Однако я прошу тебя, не начинай городить бредовую херню.
— Ты ей понравился, Юрьев, — не знаю, что со мной, но я сквозь слёзы улыбаюсь. — Помнишь, как мы приехали к ней на встречу и… — сначала безобразно хрюкнув, а после шмыгнув носом, мгновенно осекаюсь.
— Иди-ка сюда, — он отцепляет свой ремень безопасности и с распахнутыми руками приближается ко мне. — Прижмись, Лёль. Давай-давай, — муж подставляется и собирается обнять.
Он говорит — я сразу выполняю. Тяжело противостоять его глазам, словам, огромной силе и простым желаниям. А сейчас, к тому же, любимый Юрьев однозначно прав.
— Как это произошло? — реву в его плечо и развожу слюну по ткани. — Ромочка, пожалуйста, расскажи мне…
Мама ушла из жизни не по возрасту, а по личным убеждениям? Моя любимая свела счёты, подписав статьи расходов, рассчитавшись с теми, кому должна была, проверив сальдо и подбив баланс недолгого существования рядом с нами. Как правило, о мёртвых надо говорить хорошее, либо ничего… Ничего, кроме чистой правды!
— Не стоит, солнышко. Всё уже случилось.
— Где она? Она ещё там? В холодной комнате?
— Дома. Успокойся, прошу тебя.
— Дома? — пытаюсь оттолкнуться от него. — Ром?
— Парни с этим помогли.
— Какие? — вожусь на нём, просунув между нами руку, сжимаю кончик носа и с усилием куда-то в сторону тяну. — Отпусти, пожалуйста.
— Всё уже готово. Мы приедем на кладбище, если ты не против. Простимся, а потом помянем в маленькой столовой. Хорошо? Согласна?
— Нет, конечно. Вернее, я согласна. На кладбище?
Боже мой, с каким трудом до меня доходит то, что Ромка говорит.
— Ни за что не волнуйся, детка. Похороны будут достойными. Мама не обидится.
Он оплатил? Впрягся за жену? Взял на себя расходы? Занял деньги у своих родителей? Или одолжил у друзей? Обворовал или кому-то положил на лапу? Знаю, что у спившегося бати за пазухой нет ни копейки.
— Как? — он вынужденно ослабляет хватку, а я ловлю момент и отстраняюсь, вжимаюсь в угол между дверью и креслом, а ногами барабаню в пол.
— Оль, у меня есть связи и потом…
— В городе? Вернее, там?
— Да.
— Скажи, пожалуйста, — опускаю голову, сквозь собирающиеся слезы на глазах, рассматриваю мельтешащие коленки, — это было убийство?
— Нет, — не медлит, сразу отвечает.
— Почему тебе помогли? Почему полиция замешана? Это доказано?
— Что?
— Она умерла естественной смертью?
— Ты же знаешь…
Мама нанесла себе увечья, оказавшиеся несовместимыми с дальнейшей жизнью.
— Скажи! — шлёпаю ладонью по его груди. — Скажи! Подтверди.
Я верю только Ромке. Муж не умеет врать.
— Да. Судмедэксперт выдал справку и дал разрешение на захоронение. Она умерла в результате…
— Замолчи! — взвизгнув, тут же закрываю уши и глаза. — Молчи! Не говори. Не хочу знать, как так вышло. Где он был?
— В состоянии алкогольного опьянения. Оль, твой отец на ногах не стоял, когда открыл дверь полиции. Его пришлось прокапать, чтобы допросить.
— А она? Где была она, пока сволочь приходил в себя, — мотаю головой, как оглашенная. — Нет, Ромочка, нет. Молчи!
— Лёль, не отталкивай. Иди сюда!
Нет. Нельзя так. Чем больше он меня ласкает и баюкает, тем сильнее я кричу и никак «не засыпаю».
— Он точно не причастен?
— Лёль… — Ромка мнётся, а я всё понимаю.
