Софья вела себя потрясающе. Никогда бы не подумал, чтобы человек после тотального провала своего плана, судя по словам Макса, готовимого на протяжении не одного года, мог быть таким спокойным.
По прибытии в Утриш Генрих не пустил Софью к Виктории, а пошел к ней сам. Вернулся, улыбаясь.
– Она с нами не едет. Таких женщин я еще не встречал. Возможно, дельфины так влияют на человека? Она выслушала и сказала: «Пристрелите прямо здесь. Я никуда не поеду. Это мое последнее слово». Я ушел. Это все.
И – да. Вот эту романтику заканчиваем. Едем до аэропорта, а дальше с пересадками туда, где ищем ключ. Где мы его ищем, Софья Леонидовна?
– В Шамони.
– Вот и умничка. Собирайтесь, нам до аэропорта пару часов. И кстати, Сергей, вы в курсе, что механизм атрофии мышц запускается в голове, естественно. За вами в клинике был потрясающий уход. Я бы не отказался от такого ежедневного массажа. Ваши мышцы в идеальном состоянии. И я в связи с этим заодно починил вашу голову, чтобы не возиться с креслом. Вы можете ходить. С костылями, скорее всего, пока только, но исключительно из-за страха и неверия, чтобы помочь психике привыкнуть. Добро пожаловать в полноценный мир человечества. Выбирайтесь из фантазий и живите уже, раз выкарабкались!
– С чего такая щедрость? – съязвил я.
– А вы не огрызайтесь! Я врач, любой пациент для меня – это возможность утвердиться в своем если не всемогуществе, то хотя бы превосходстве над другими смертными! Вставайте Сергей.
Я встал.
– Идите.
Я пошел.
– Видите, как все легко? Садитесь!
Я сел.
– Вы ведь так не умеете, Софья Леонидовна?
– Нет, – сдавленным голосом ответила Соня.
– Я не мог не похвастаться перед вами. Я читал ваш диссер. Заслуживает уважения. Ну что ж! Кресло выкинули и погнали? Вперед, к бриллианту? Берите ваши вещи, и бросаем этот дом на колесах, у меня в машине комфортнее и быстрее доедем.
Мы пересели, ехали, потом летели, потом снова сменили самолет. Потом снова летели. Генрих убеждал меня радоваться жизни и начать уже кутить, раз у моей барышни столько денег. А я ничего не чувствовал, как будто меня выключили, как будто, украв мои воспоминания, он уничтожил мою сущность. Я стал роботом, который мог только фиксировать события, есть, пить, спать, вставать, идти, садиться.
В аэропорту Франции всех, кто нас с Софьей сопровождал, Интерпол положил на пол… простите, очень хотелось так написать! Не сдержался… арестовал, надел наручники и увел.
Оказывается, все, с самого первого шага, как только мы вошли в автодом, Софья записывала на видеорегистратор и передавала Павлу. Во Франции нас ждали.
Теперь мы ехали в Шамони, но все равно в сопровождении… Только теперь не бандитов, а четырех машин с мигалками. Как мне показалось, офицеры полиции боялись, что мы сбежим, не меньше нас самих.
В их глазах, по-моему, мы были какими-то мафиози. Не заложниками, которых надо было освободить, а бандитами, от которых можно было ожидать чего угодно…
Я увидел горы! Впервые в жизни. Это было зачетно. Я никогда не был в горах, да и, если вы помните, и заграницей никогда не был. Все было в диковинку.
В городе полиция нас отпустила, потому что всем было понятно, что в банк инкогнито мы не зайдем, и охранять нас не было никакого смысла.
Софья сказала, что устала и ушла спать, а я пошел в местный бар, в котором все говорили на знакомом мне языке. Это было удивительно! Сам не понимая почему, в институте я выбрал французский, и потому что он шел в охотку, я блестяще для русского студента его знал.
Через полчаса я уже болтал с местными ребятами-альпинистами, то есть местными они были только потому, что сидели в баре, а по сути – были со всего мира.
Через час я уже был знаком со всеми отдыхающими в этом заведении.
Еще через два часа я знал истории восхождений всех моих новых приятелей.
А к утру мы договорились до того, что я пойду с ними на какую-то первую в своей жизни гору.
Конечно, все знали, что так не бывает, чтобы без подготовки, но все так прониклись моей историей про кому и гипнотизера, который за один сеанс поставил меня на ноги, что забились: ради меня, ради торжества жизни они затащат меня туда, чего бы им это ни стоило.
Конечно, все мы были уже пьяными…
Проснулся я в чужой постели голый. Голова трещала. К Софье идти не хотелось! Что я должен был ей сказать теперь? Что напился до беспамятства, и даже неизвестно, в чьей постели проснулся? Сказать той, которая почти два года жила одна в отдельной комнате в квартире фиктивного мужа и два года ухаживала за больным в коме? Это было выше моих сил! Мне было не то, что стыдно, я ей ничего не обещал, да и кто она мне? Врач, вытащившая меня почти с Того света? Профессор сказал, что она очень постаралась. Но и он очень постарался! Я что, теперь и на нем должен жениться?
Это был не стыд! А осознание какой-то убогости своей жизни что ли… Когда убили её отца, ей было столько же лет, сколько и мне. Да, у нее осталась мама, а я оказался в детдоме, но не мама ее, а она добилась того, чего добилась.
