Вернулся Сережа. И сделал мне реальный сюрприз на день рождения – уговорил папу поехать с нами в Плес. Потери меняют людей, они становятся бережнее к близким, Сережа тоже стал вдумчивее. Пошел на хитрость и ему удалось. Мы так хорошо съездили. Папа улыбался и радовался как ребенок первый раз с маминого ухода. Я даже стала думать, что может в се обойдется. До сих пор для меня Плес – любимейшее из мест, с ним очень много теплых воспоминаний. И моя самая большая победа.
Август шел к концу, мы потихоньку успокаивались, но тут позвонил бывший коллега. И сказал, что у Олега рак.
С Олегом у нас потрясающе пересекалась судьба. Я когда-то работала с его женой, а с ним мы познакомились на концерте Розембаума, который отменили. Так на улице и познакомились. Он мне сразу понравился. Он какой-то светлый. И очень порядочный. Когда я поменяла работу и там речь зашла о том, чтобы найти исполнительного директора, я сразу о нем подумала. И мы достаточно долго работали вместе. Он первый ушел. Он знал про маму и Игоря, с Игорем они по работе пересекались, и тогда очень помогал мне, когда я проживала свои первые на этом этапе потери. Он чем-то был похож на тебя. И наши отношения чем-то были похожи, но между нами не было романтики или страсти. Он просто был также в сомнениях, а я такой же живчик, который ни секунды не сомневался в успехе. Мы очень дружили. Перенос? А еще он оказался студентом моего отца, очень искренне к нему относился, я даже думаю, что мне его тепла за папу доставалось. Я ж папина дочь и внешне, и по мимике, и по упрямству. И еще его улыбка… между вами не было внешнего сходства, но что-то в его улыбке ускользая напоминало тебя. Но он был светлее тебя. Не обижайся, я просто хорошо тебя знаю, и страсти, которые тебя душили, видела. И манипуляции твои в свою сторону чувствовала. Я и любила тебя со всем, что в тебе есть, без иллюзий. Он был спокойней. Тем больше шокировал факт. Вот у него как раз оказались легкие. Сам себя душил. Наверно, я многого не знала. К тому моменту он уже год как уволился, я уже полгода как не работала. Мы давно не общались.
Конечно, я сразу кинулась ему звонить. За эти четыре года кошмара я научилась не бояться разговаривать с заболевшими людьми. Не смотреть на них глазами, полными ужаса и сочувствия, а считывать, как они хотят, чтобы с ними общались. Мы встретились и долго гуляли по городу. Много разговаривали. Он спросил про работу, я сказала, что теперь пойду работать только на конюшню или в дельфинарий. И мне все-равно, что делать – копыта чистить или бассейн. Я больше не хочу к людям.
Через месяц меня взяли на работу в дельфинарий. Я сразу ему позвонила и приехала в гости. Мы снова очень долго разговаривали. Потом еще несколько раз по телефону. Ему сделали операцию гамма-ножами и сказали, что ждать два месяца. Там будет понятно: или помогло, или конец. В декабре я позвонила еще раз, хотела приехать, но он очень плохо себя чувствовал. В январе на звонки отвечала жена, он мучился от боли, и наркотики уже не помогали. Я спросила, можно ли приехать просто рядом побыть, за руку подержать, но Олег не хотел, чтобы его таким видели.
Я ехала на работу, и день был какой-то солнечный и прозрачный. И я вдруг поняла – Олег умер. Было 23 февраля. Я тебе уже говорила, что у меня какое-то странное ощущение смерти. Я ее вижу. Я была у них дома на девятый день. Мы разговаривали о папе. Я сказала, что с папой вроде обошлось, и меня тут же неприятно царапнуло.
Через год я заметила, что папа подвалакивает ногу. Я спросила, папа сказал, что тапка сваливается. Но что-то нехорошее опять зашевелилось. Я тогда опять поехала на Ваганьковское. Заодно заехала к тебе. Ты спросил меня, что я делаю в Москве, я тебе честно ответила, что приехала к тебе и на Ваганьковское. Ты еще пошутил, что тебе приятно быть в такой компании. Потом это часто повторялось, и ты периодически так шутил.
А я просила у протоирея чуда. Или хотя бы, если время пришло, пусть это будет безболезненно. Я еще слишком хорошо помнила рассказы жены Олега о его последних месяцах и мамины последние дни.
