Потом я еще долго бродила по кладбищу. И случайно наткнулась на могилу Сергея Гринькова. Дважды Олимпийский чемпион, чемпион всего чего можно по фигурному катанию, умер в 28 лет на тренировке от инфаркта. Это была громкая история. Да и год тот был какой-то проклятый. Как раз в этот год погиб тот мой знакомый в Чечне, которому я так и не успела сказать. Потом Листьев. Потом мой однокурсник. Но в смерть Сергея Гринькова вообще поверить было невозможно. Легкий, улыбчивый, какой-то невероятно удачливый, жизнь, похожая на сказку. Все складывалось само, легкие победы, романтическая семейная история, а потом эта внезапная смерть. Я не знала, что он здесь похоронен, он умер где-то в Америке. Наткнулась совершенно случайно. Ни одного цветочка. Меня это почему-то так задело, я даже заплакала. Столько было поклонения, погиб на самом взлете, и никто не помнит. Я пошла, купила цветы, постояла немного. И каждый раз, бывая на Ваганьковском, к нему приходила. Но я даже представить не могла, как это выстрелит через три года.
А тогда все понеслось беличьим колесом. Папа упал и подумал, что у него инсульт. А я сразу поняла, что все. Мы приехали в больницу, меня вызвал врач и сказал, что множественные метастазы в мозгу. И мне нужно было принимать решение, говорить ему или нет. Папу увезли в больницу, там капельницами сбили отек мозга. В двух словах ситуация была такая – мозг отекал, пережимал что-то, и импульс из мозга не проходил в левую ногу. Папа пытался ногу поставить, а она не слушалась. Он падал. Когда отек сбили, нога опять начала слушаться. Мы съездили сделать МРТ. Я отдала ее папе. Я не знала, что делать и решила не скрывать. Сейчас думаю, это было правильное решение. Папа пришел в ужас, потом собрался и стал доделывать земные дела. Я его везде возила. Мы много разговаривали. Мы, наконец-то стали ближе друг к другу. Наша странная дочерне-отцовская любовь, когда искры летят, когда требуешь от другого очень много, вдруг превратилась в ту самую, о которой я мечтала с детства. Папа только категорически не принимал помощь от меня. А я не умела насильно. А я категорически не принимала от него. Так и не смогла перестроится. Я потом часто думала –ну что мне стоило? Позволить ему заплатить за меня в магазине, другие какие-то мелочи? Нет же, лезло наследственное папино упрямство.
Апрель и май были трудными, но счастливыми месяцами. Оказывается, так бывает. Человек уходит, но ты счастлив от каждого дня, который он рядом. Бывали случаи грустные и смешные одновременно. Мы поехали с папой на дачу, я его посадила на скамейку у дома, а сама пыталась заниматься грядками. Но папе не сиделось, он вставал и падал. Я поднимала. Через сорок минут стало ясно, что ничего путного точно не получится. Папа упрямый и сидеть не хотел. Мы пошли в машину, и папа упал прямо под куст облепихи. Он пытался вставать, хватался руками, царапался, падал, я пыталась поднимать, он задевал лицом за колючки. И ни одного человека вокруг, чтобы помочь. Минут двадцать мы еще занимались этой акробатикой, потом кое-как добрались до машины. Приезжаем во двор, рваные, грязные, окровавленные и хохочем. Сережа в этот же момент к дому подъехал, ничего понять не мог.
Больше всего я боялась, что папу примут за бомжа. Лицо у него после операции было перекошенное, сам худющий, из-за падений вечно в пыли. Но люди были добрыми к нему. Ему помогали всегда. Жизнь и врачи к нему были добрее, чем к маме. Но папа уходил…
В конце мая я переехала к нему. Он боялся оставаться один по ночам. Он, наконец, разрешил мне ему помогать. Я вообще не выходила из дома. Сережа переезжать не захотел. Он очень впрягался за папу, но не очень-то за меня. Такой нормальный звоночек, но я всегда в наших отношениях исходила из концепции ничего не ждать и не требовать от другого человека. Мне было очень страшно, я не всегда понимала, жив папа или нет, я боялась заходить к нему в комнату, потому что боялась увидеть, что его уже нет. Один раз, подняв папу после падения ночью, я сама потеряла сознание. Папа, к счастью, ничего не заметил. Сережа от этих разговоров уходил.
Потом с папой стали происходить странные вещи. Он шел и вдруг начинал оседать. Тело очень тяжелело, удержать было невозможно. Он лежал неподвижно, вытянувшись в струну. А потом приходил в себя и удивленно спрашивал: «Что ты на меня так смотришь?». Он не помнил, что был в отключке. Один раз он так пролежал целых двадцать минут. На мое счастье это был день, и Сережа был рядом. Как я потом поняла, это мозг отключался. С каждым разом эти отключки становились все дольше и дольше.
Когда папа чувствовал себя хорошо, он работал. Он на полном серьезе собирался идти на защиту своих студентов. Я была в панике. Я просто не представляла, как его туда транспортировать и что делать, если он там отключится.
