Внезапно к птичьим трелям присоединился человеческий голос, несомненно женский, — он выводил какую-то мелодию где-то совсем рядом, а валек отбивал такт. Это был очень красивый голос, молодой, чистый, свежий, ласковый, мягкий, бархатистый, очень широкого диапазона, ибо он мог взбираться до самых высоких нот и в то же время производить нежнейшее грудное воркование, едва различимое для слуха, в нем то звучала неподдельная яростная страсть, то беспредельная нежность, он был необычайно теплым и глубоким на нижнем регистре. Пораженный этим волшебным явлением, бестелесным, бесплотным, нематериальным, де Коринт застыл на месте. Как странно было слышать, что где-то рядом, совсем близко, метрах в пяти-шести, не больше, поет девушка, оставаясь невидимой; странно было также слышать, как журчит вода и как ритмично хлопает по небрежно скатанным полотняным рубашкам деревянная дощечка, но, однако же, нигде не видно ни речки, ни ручейка, ни родника, где можно было бы стирать белье. По-прежнему откуда-то доносится щебет рыжеголовой славки, но ее самой тоже нигде не видно, вероятно, она уселась где-то высоко в переплетении ветвей или затерялась среди последних бронзово-медных листьев, что висят на серебристых ветвях буков.
Яркий солнечный свет, столь невероятный в это время года, кажется каким-то ненатуральным, искусственным, волшебным, сказочным, заливает все вокруг, и впечатление от странно-неподвижного спокойствия, какой-то застывшей тишины и безмятежности становится еще более острым из-за того, что действие разворачивается на чрезвычайно живописном фоне: в глухом лесу, среди скал, где высятся мощные вековые деревья — словно на одном из полотен мастеров XVIII века, таких, как Юбер Робер или Жан-Батист Юэ, или в духе Коро, если бы он в середине XIX века запечатлел Бросельяндский лес. И царящая в лесу тишина, и столь идиллически-безмятежный пейзаж, составляющие неправдоподобно-гармоничное целое, кажутся тем более нереальными, что война не оставила здесь ни малейшего следа, словно эти заколдованные места бои обошли стороной, вернее даже, словно бы об этих местах война забыла… забыла история, забыло время.
Граф де Коринт, оказавшийся во власти неведомых чар, все слушает и слушает. Невидимая певица, выводящая свой заунывный речитатив, произносит явно не французские, но и не немецкие слова. Скорее она поет на каком-то диалекте испанского языка, быть может, на андалузском, а быть может, даже и по-арабски. Что до мелодии, то ее можно принять за цыганский или берберский напев, ибо она отмечена резкими сменами тональности и внезапными перерывамиП5, когда певица мгновенно умолкает, будто у нее прервалось дыхание, а затем вновь столь же неожиданно возобновляет пение, после долгих мгновений томительного и тревожного ожидания, — когда уже кажется, что все кончено, а мелодия звучит вновь, причем начинается она не плавно, а бурно, стремительно, яростно, с налету, с режущих слух и сердце нот. Порой создается впечатление, что одновременно поют две женщины, настолько странное, волнующее и возбуждающее воздействие производит смешение бесконечной нежности и дикой, дикарской, какой-то животной чувственности в этом голосе.
Славка умолкла, словно бы тоже ошеломленная красотой пения. Не слышно больше и шлепанья валька по мокрому белью. Внезапно прерывается и печальная, похожая на жалобу народная мелодия, и остался лишь тихий лепет воды. Анри де Коринт направляет своего скакуна к гребню возвышенности и подъезжает к подножию причудливо изломанной скалы, как раз к тому месту, где сидел его крохотный поводырь. Он пытается воспроизвести основную мелодию или хотя бы припев той песенки, что так его очаровала, ведь этот припев многократно повторялся, и в нем звучала такая неподдельная грусть. Вспоминая голос прачки-невидимки, де Коринт внезапно вспоминает про певчую птичку, и у него вдруг возникает ощущение, что она… выводила те же самые семь нот, что составляли основу припева. К несчастью, мимолетное ощущение, порожденное интуицией, вместо того чтобы стать более отчетливым и ясным, тотчас исчезает, улетучивается столь же стремительно, сколь стремительно и вынырнуло из глубин его памяти; и забывчивый слушатель мгновение спустя уже оказывается не способным не только воспроизвести голосом, но и мысленно даже самый крохотный отрывочек мелодии, что сначала насвистывала славка, а потом напевала девушка.
