— Если это пела не славка, значит, пела я, — отвечает она без тени смущения, — потому что здесь и впрямь больше никого нет!
Голос, конечно, тот же, теплый, чувственный, еще более волнующий, когда звучит на нижнем регистре. Девушка говорит довольно тихо, не повышая голоса, с какими-то очень доверительными интимными интонациями; в них слышатся недомолвки и тайные намеки. Но, быть может, усиливает звуки и придает им какое-то особое значение природный «склеп», в глубине которого находится девушка потому, что ей нравится, как звучит там ее голос и она сама себя с удовольствием слушает? Вполне возможно, именно так и есть, вот почему капитан и допустил ошибку насчет происхождения таинственных звуков…
Граф де Коринт вновь обращается к девушке с вопросом, чтобы поддержать разговор:
— Ты пела очень красивую песню, но на каком же языке? Слова ее звучали так странно…
— Не знаю, красавец капитан. Меня научила словам этой песни моя мать, когда я была еще девчонкой. Мне говорили, что она прибыла сюда откуда-то издалека… И отец тоже… откуда-то из Марокко, с побережья, или из Португалии… Но теперь уже слишком поздно их расспрашивать… А может, даже из Турции…
— Ну, это не одно и то же, — говорит де Коринт, а сам вспоминает о недавнем вступлении в войну Оттоманской Порты на стороне Германии и Австро-Венгерской империи.
Но он не смеет настаивать на своем, так как чувствует, что дальнейшее углубление темы может причинить девушке боль, ибо тень печали скользнула по хорошенькому личику в тот миг, когда она произнесла слова: «уже слишком поздно…» Быть может, она — сирота? Или здесь кроется что-то еще? А что? Найденыш? Похищенное дитя? Потерявшееся дитя, даже не ведающее, откуда были родом ее родители, и не знающее, на каком языке они говорили?.. Девушка по-прежнему стоит на коленях, но уже чуть откинувшись назад, изогнув стан в талии и подняв вверх полусогнутые в локтях руки; она шевелит изящными, тонкими, очень белыми пальчиками (чтобы они просохли), нисколько не похожими на загрубевшие пальцы прачки или дочери лесоруба, да и перебирает она ими в воздухе так, как арфистка перебирает струны музыкального инструмента.
Капитан спрашивает:
— Как тебя зовут?
— Манрикой, но местные жители считают мое имя ужасно странным, так что угольщики зовут меня просто Марией. Манрика… Вы не находите, что это имя звучит гораздо лучше? Красивее? Манрика…
Девушка повторяет вполголоса свое имя, явно любуясь им, словно желает, чтобы ее собеседник оценил его мелодичность, что так очаровывает ее самое. Первый слог «ман» она произносит очень четко, твердо, без всякого намека на носовой звук, с очень открытым «а», и в результате соединение этих трех звуков производит эффект… небольшого горного водопада. Но Анри де Коринт, не только страстный поклонник гения Вагнера, — как мы уже заметили, — но и превосходный знаток творчества Верди, тотчас же вспоминает про сына колдуньи, брошенного нечаянно в пламя костра. Итак, значит, именно искусство трубадура расцветило столь дивными красками ее кантилену! Это оно придало ей столько страсти…
Так как девушка вновь обрела свою прежнюю веселость и опять смотрит на капитана с гордым простодушием или с гордостью невинности, он спрашивает, несколько растягивая слова, как будто пребывает в глубокой задумчивости:
— Уж не была ли твоя мать феей?
— Все матери — феи, разве вы не знаете, прекрасный рыцарь? Точно так же, как все девушки — колдуньи!
В подтверждение исполненной шального задора и открытого вызова сентенции девушка с ловкостью настоящего фокусника проделывает перед лицом не сводящего с нее глаз молодого мужчины целую серию сложных «пассов», то есть плавных движений, в которых принимают участие пальцы, ладони, запястья, локти, сродни тем, что выделывают на Ближнем Востоке исполнительницы танца живота или баядерки в Индии, а также маги, чародеи и колдуны, когда произносят свои заклинания и напускают чары. Находясь под защитой сей «подвижной ширмы», девушка расточает ему обольстительные улыбки и весьма многообещающе строит глазки. Несмотря на то, что Манрику сейчас не назовешь ни робкой, ни дикой, ни суровой, ни испуганной, все же решить, действительно ли она в открытую предлагает себя красавцу драгуну или просто смеется над ним, трудно. Капитан де Коринт предпочитает не «форсировать» события.
— Что же ты тут делаешь совсем одна, в лесной чаще? — спрашивает он.
— Это мое потайное местечко, здесь я стираю мои вещички.
— Какие вещички? Я что-то ничего не вижу, ни в воде, ни на берегу. Похоже, ты ничего не стирала…
— Да нет же, стирала! Стирала! Я только что прополоснула мое платьице, как можете сами убедиться!
