Без сомнения, именно из-за того, что их обволакивает какая-то странная, тревожная тишина, де Коринт, настороженно прислушиваясь в надежде различить впереди скрежет оси повозки, вдруг слышит справа от дороги какие-то размеренные удары, довольно частые, которые вполне можно было бы принять за звуки, производимые топором лесоруба… Нет, все же это не топор… это звуки гораздо более звонкие, высокие, менее внушительные, тяжелые… скорее, они больше похожи на хлопки в ладоши… В любом случае такие звуки не может извлекать из дерева своим носом дятел, не может их издавать и никакое дикое животное, и у де Коринта на мгновение возникает желание свернуть с дороги и устремиться наугад в чащу, чтобы разыскать этого работягу и спросить у него, в нужном ли направлении они движутся. Однако он тотчас гонит эту мысль прочь, поразмыслив над тем, сколь неприятные последствия мог бы иметь подобный маневр: не рискует ли он окончательно заблудиться, если предположить, что звуки доносятся откуда-то издалека, а не раздаются поблизости, как ему кажется, а ведь именно об этом здесь, в лесу, так трудно судить?
Проехав еще немного вперед, капитан де Коринт неожиданно передумал, и по причине, в которой он, пожалуй, не смог бы признаться даже самому себе: справа от дороги, примерно метрах в двадцати от него, вдруг защебетала какая-то одинокая пташка с рыжеватой головкой. Она что-то тихонько насвистывает, какую-то незамысловатую грустную и отрывистую мелодию, в которой слышатся то ли нотки сомнения, то ли тоски, то ли отчаяния. Но несмотря на то, что песенка птички то и дело словно бы случайно прерывается на короткое мгновение или на томительные минуты, маленькая певунья все время повторяет одну и ту же музыкальную «фразу», и подобное постоянство, весьма необычное для славки, кажется офицеру-бретонцу, привычному с самого раннего детства получать закодированные сообщения, пришедшие из потустороннего мира, знаком тревоги. Он придерживает лошадь и вновь прислушивается. Он говорит своему спутнику, тоже придержавшему коня и ставшему с ним бок о бок:
— Ты слышишь стук топора там, в лесу? Подожди меня здесь. Я хочу посмотреть, кто там работает, быть может, он скажет нам, в правильном ли направлении мы едем.
— Да, мой капитан, — только и отвечает ординарец, не позволив себе пуститься в комментарии по поводу происхождения звуков, которые даже горожанин не смог бы спутать ни со стуком топора, врубающегося в основание ствола дерева, ни со звоном ножа обрубщика сучьев.
Что касается де Коринта, то он снова прислушивается к вроде бы неизменной песенке славки, запевшей, однако, чуть громче, словно пичужка теперь осознала, что на нее обратили внимание. Однако всей «доброй воли» и всего желания слушателя оказывается явно недостаточно для того, чтобы найти в этих музыкальных звуках сходство, хотя бы отдаленное, со звуками человеческой речи, хоть на французском, хоть на немецком языке. Граф де Коринт говорит:
— Если я прокричу один раз, кричи в ответ, и я буду ориентироваться по твоему голосу, как тебя найти. Если же я вскрикну несколько раз, немедленно скачи ко мне.
— Да, мой капитан, — говорит ординарец, как видно, мало расположенный к пустой болтовне и явно не привыкший делиться с командиром собственными мыслями.
Как только Анри де Коринт приблизился к крохотному посланцу, пытающемуся передать ему какое-то непонятное, непостижимое для человека сообщение, птичка вспорхнула и отлетела метров на двадцать в том направлении, откуда, казалось, исходили странные звуки, как будто кто-то с силой хлопал в ладоши. Повернув головку в сторону офицера, славка опять завела свою песенку, беспрерывно то ли повторяя какой-то вопрос, то ли предостережение, то ли призыв… Лошадь капитана легко ступала по рыхловатой, местами чуть ноздреватой почве; так как в буковом лесу у подножия деревьев практически не бывает иной растительности, кроме мха, а у самых старых буков не бывает низко нависающих ветвей, капитан быстро продвигался вверх по мягкому склону не то холма, не то пологой возвышенности. Белая лошадь преодолевала подъем без особого труда, и коричневато-рыжеватые опавшие листья шуршали и потрескивали под ее копытами, погружаясь в мох и чуть сыроватую землю. Граф де Коринт преодолел еще метров двадцать и начал подозревать, что привлекшие его внимание звуки, то есть ритмичные шлепки, возможно, производит своим вальком прачка, которая старательно колотит им по мокрому белью. Кстати, впереди, метрах в тридцати, казалось, слышалось журчание ручья или родника, что создавало вполне соответствующий звуковой фон для предполагаемой сцены и только подтверждало новую гипотезу происхождения звуков, только что появившуюся у капитана драгун. Однако его немного смущало, что нигде поблизости не было ни малейших признаков ручья и что подъем становился все круче. В конце концов граф де Коринт оказался у высокой серой скалы, где славка опустилась на землю, чтобы и там без устали повторять свои неизменные семь нот, с каждым разом все увереннее и громче.
