Но в облике, и особенно в лице этого вражеского офицера есть тоже немало странного, что может повергнуть в изумление. Он снял свой шлем с ярко-красным султаном и держит его в согнутой левой руке, прижимая к груди, а точнее — к сердцу, как обычно держит шляпу в церкви человек, пришедший поклониться гробу самого дорогого и близкого родственника. И светлые волосы, высвобожденные из-под шлема, кажутся абсолютно несовместимыми со строгими армейскими правилами и требованиями ко внешнему виду в те не отличавшиеся особой терпимостью годы, особенно в элитных частях имперской армии: длинные и вьющиеся, они создают некое подобие светлого ореола, подобно ангельскому нимбу, вокруг лица, отмеченного какой-то особой правильностью и тонкостью черт, какой-то почти женской красотой (именно благодаря тонкости черт), однако же странным образом сочетающейся с несомненной чувственностью, которую придают этому лицу слишком яркие, алые губы, пухлые и четко, даже излишне четко очерченные, как было в моде на портретах XVIII века. Однако весь внешний вид этого немецкого офицера, в совокупности, прежде всего почему-то наводит меня на мысль об одном из чистых и целомудренных рыцарей Грааля из фильма 30-х годов.
Наконец незнакомец медленно отводит взгляд своих светлых прозрачных глаз от распростертого на земле тела и переводит его в ту сторону, где только что появился французский капитан, причем делает он это так медленно, словно с большим сожалением прерывает свои размышления. Затем широким, точным, хорошо отработанным жестом, настолько четким, что он кажется вычерченным по линейке и до совершенства законченным, словно снятым замедленной съемкой, он вытаскивает из ножен саблю, чтобы тотчас же поставить блещущий холодным блеском обнаженного металла клинок вертикально у лица со вздернутым вверх подбородком, обратив режущей кромкой лезвия ко мне и почти касаясь обратной, незаостренной, стороной этого лезвия своего рта и носа, приветствует меня и отдает мне таким образом честь как на параде, и жест этот выглядит одновременно и церемонным, и показным, манерным. А потом он столь же свободным, широким, даже величественным жестом опускает затянутую в черную перчатку руку, сжимающую искусно отделанную серебряную гарду эфеса, но не вкладывает в ножны изогнутый клинок, а направляет его острием к земле, одновременно почти незаметно склоняя передо мной свою голову с золотистой пышной шевелюрой; тотчас же откинув голову назад, изъясняясь с чуть детской самоуверенностью и еле ощутимой спесью, но на прекрасном французском языке, без малейшего следа немецкого акцента, он низким голосом, контрастирующим с его внешним видом чистого и непорочного юнца (если уж не с фигурой, выглядящей весьма внушительно благодаря его высокому росту и невзирая на поразительную стройность), произносит:
— Лейтенант Фридрих Шамиссо фон Бонкур, а по-французски Фредерик Шамиссо де Бонкур.
В ответ на столь изысканную вежливость, однако с небольшой задержкой, и даже с довольно заметной задержкой, длительность которой все же трудно оценить в том состоянии остолбенения и оцепенения, в какое повергла меня представшая моим глазам сцена, я слышу, как мои собственные слова вспарывают, разрывают, пронзают вновь воцарившуюся и ставшую еще более гнетущей тишину, словно бы все, что со мной происходит, на самом деле не явь, а сон (а поднес ли я к виску, как того требует устав, мою одеревеневшую правую руку?):
— Капитан Анри де Коринт.
Взгляд ангела-блондина обращается куда-то вправо (то есть для меня к левому краю полотна), словно он желает привлечь мое внимание к чему-то очень важному, быть может, даже указать на ключ к разрешению всей этой загадки, ключ к раскрытию этой тайны. Я тоже обращаю взор в ту сторону…
Вместо желанной разгадки там меня ожидает, напротив, новая загадка: на короткой жесткой траве лежит на спине девушка, тоже, по всей видимости, мертвая, она лежит метрах в двадцати от трупа мужчины в непринужденной позе случайно заснувшей в лесу или заколдованной красавицы.
