Девушка одета — если я осмелюсь назвать это одеждой — в длинное белое платье, сшитое из такой тонкой, из такой легкой, почти невесомой и неощутимой ткани, что его в это время года и платьем-то назвать нельзя, а можно принять лишь за ночную рубашку, и эти-то легкие одежды сделались еще более прозрачными оттого, что они сверху донизу пропитаны струящейся по телу водой; из-за явного отсутствия под платьем малейших признаков белья ткань бесстыдно липнет к телу, образуя одну складку на вытянутой прямой ноге, еще одну на согнутой в колене другой ноге, плотно облегает раздвинутые и разведенные в стороны ляжки, обтянутые нескромным саваном, точно так же, как и живот, и крутые, округлые бедра, что так и призывают мужскую руку, и чрезвычайно тонкую талию над плоским животом со втянутым пупком, и нежные и твердые груди с коричневато-розоватыми ореолами вокруг сосков (как я любил их, о Анжелика!), и наконец подчеркивает очарование всего чуть выгнутого дугой тела, изогнутого в сладострастной истоме, как можно было бы подумать при других обстоятельствах при виде всех этих выставленных напоказ и предлагающих себя прелестей, увы, отныне выставленных напоказ совершенно напрасно.
И точно так же как тело девушки скорее наводит на мысли о радостях плотской любви, чем на мысли о предсмертных муках, кстати, не оставивших ни малейших следов на всем ее облике, точно так же и ее личико, поразительно нежное, с широко раскрытыми глазами и чуть приоткрытыми губками, личико, утопающее в копне густых, пышных полураспущенных волос, где на влажных мягких черных кудрях еще вспыхивают и перемещаются с места на место под действием бледных солнечных лучей рыжеватые отблески, и оно заставляет прежде всего подумать о радостях любви, а не о предсмертной тоске и страшных муках.
Однако на теле девушки тоже зияет свежая рана (дыра зияет и на рубашке), чуть повыше паха слева, как раз рядом с крохотным темным, поросшим нежным пушком треугольником, подчеркнутым влажным муслином (насквозь промокшим, пропитанным влагой и т. д., короче говоря, все понятно); кровь из раны окрашивает в ярко-алый цвет бедро и пах, а затем, смешавшись с водой на округлости живота и на ногах до колен, она приобретает все оттенки розового цвета, от яркого до самого бледного, еле заметного. Рана, должно быть, глубока, и при ее нанесении явно была задета крупная артерия, и кровь, видимо, била из раны фонтаном, а затем очень быстро последовала смерть, так быстро, что я задаюсь вопросом, правдоподобна ли столь скорая смерть, по здравому-то размышлению.
Запутавшись в бесконечной вязи моей болтовни, изобилующей преступно-навязчивыми прилагательными, я все же медленно, не отдавая себе в том отчета, приблизился к девушке; или, может быть, мой верный конь, бесшумно ступая по земле, сам, без единого, даже самого легкого прикосновения стремян к его бокам, угадал, в каком направлении следует двигаться, почувствовав, как я бессознательно чуть отпустил один повод, вот он и пошел туда, медленно-медленно перебирая ногами и беззвучно скользя по мягкому мху. Как бы то ни было, я сейчас нахожусь рядом с такой недоступной, непостижимой, такой обольстительной и пленительной жертвой, я смотрю на нее сверху вниз и могу в свое удовольствие созерцать мельчайшие, самые тайные части ее тела, открытые моему всепроникающему взору, начиная от ее босых маленьких ножек…
И внезапно в моей голове возникает целый рой воспоминаний: это личико чернокудрой ундины, это слишком легкое, не по сезону легкое и тонкое, практически летнее белое платье, эти крохотные изящные ножки городской барышни, быть может, даже из благородного семейства, мне вроде бы знакомы. Совсем недавно, как мне кажется… (но когда? и где? и при каких обстоятельствах?), я уже видел эту юную девушку, почти подростка, я говорил с ней, я прижимал ее к себе… Я делаю невероятное усилие над собой, пытаясь оживить мою память или возродить к жизни смутные ощущения, сделав их более четкими… Но мимолетное видение исчезает столь же внезапно, как и появилось. Нет, я прежде не встречал это создание из грез и сновидений, эту несчастную лесную нимфу. Без всяких сомнений, речь идет о незнакомке. Нет, я ее не знаю.
Девушка, умирая, при последнем дыхании, подняла руки кверху, к шее, и левая рука, согнутая в локте, лежит так, что ее длинные и тонкие пальцы арфистки словно отдыхают на густой волне рассыпавшихся по земле волос, а правая рука, почти прямая, вытянута вбок и лежит раскрытой ладонью вверх, словно девушка погрузилась в сон… Однако на запястье правой руки у нее красуется очень странное украшение: стальной браслет от наручников — из тех наручников, что в ходу у жандармов, — а второй браслет валяется рядом, словно он вообще не был надет на левую руку, либо был снят, чтобы дать пленнице некоторую свободу движения на короткое время, вероятно, тогда, когда она совершала свой туалет, то есть умывалась и вообще приводила себя в порядок.
