Де Коринт с Бонкуром вновь встретились после подписания условий перемирия. Но я-то склонен думать, что, судя по некоторым сведениям, содержащимся в документах и письмах из их обильной переписки (на сегодняшний день по большей части бесследно исчезнувшей), Господин Случай, столь властно всегда распоряжающийся превратностями судьбы человека на войне, многократно сводил их вместе между Верденом и Арденнами, всегда при совершенно исключительном стечении обстоятельств, что позволяло им на мгновение либо забыть, либо даже пренебречь жесткими и жестокими требованиями разрушительного, губительного, смертоносного патриотизма, словно эти якобы неожиданные, непредвиденные, однако же довольно частые встречи двух храбрых представителей враждующих лагерей с самого начала происходили всякий раз в добрый час под покровительством какого-то божества, благоволившего к кавалеристам, презиравшего суровые условности границ и коалиций и хранившего их от случайных неприятностей.
С января 1919 года, без сомнения, из-за того, что он блестяще владел двумя языками, де Бонкур был членом совместной франко-германской комиссии, на которую была возложена нелегкая миссия разрешения всяческих проблем, как чисто технических, так и «человеческих», связанных со слишком быстрой сменой власти в отвоеванной Францией Лотарингии. Поражение Германии, то есть лагеря, на стороне которого он сражался, нисколько не поколебало великолепного спокойствия Бонкур а и ничуть не отразилось на всем его ангельском облике, а также ничуть не затронуло его глубинных чувств и настроений по отношению к нашей стране, ибо, как был он ранее твердо убежден в том, что с французами немцам надо жить в мире, так и сейчас он продолжал занимать однажды избранную позицию пацифиста. Во время войны он сражался храбро, отважно, проявляя завидное мужество, а порой и некоторую безрассудную удаль (или презрение?) перед лицом опасности; но сейчас, казалось, он был не просто доволен, а прямо-таки счастлив оттого, что бесполезной и бессмысленной бойне положен конец, хотя бы и ценой временного ослабления и унижения его собственной нации.
Бонкур закончил войну в чине майора, командира эскадрона, в то время как де Коринт (с которым он, кстати, еженедельно встречался в кабинетах синдиката металлургической промышленности), бывший на три года старше, дослужился до звания подполковника.
Что же касается папы, то он, как я уже рассказывал в «Возвращении зеркала», получив множественные ранения в голову, страдал от внутренних повреждений в области левого виска и уха, а потому, проведя несколько месяцев в тыловом госпитале в Донзенаке, в департаменте Коррез, оказался тогда благодаря диплому инженера Национальной школы искусств и ремесел в Париже (полученному как раз накануне объявления всеобщей мобилизации) в военном управлении металлургическими заводами Агонданжа, в департаменте Мозель. Для выполнения сей ответственной миссии отца даже повысили в звании, правда, временно, до младшего лейтенанта, что ему одновременно и льстило, так как он в то время был весьма и весьма неравнодушен к красивой и элегантной одежде, и, разумеется, мундир младшего лейтенанта нравился ему куда больше мундира простого сержанта, если еще и иметь в виду, что более высокое звание способствовало устойчивому успеху у женщин, но одновременно данное обстоятельство повергало его в смущение, быть может, даже сильно задевало и оскорбляло в лучших чувствах, ибо он, став ярым антимилитаристом, воспылал отвращением к войне, военному ведомству и вообще ко всему, что связано с этими понятиями.
Ивонна Каню (через год ставшая супругой моего отца, а через два — моей матерью), стремившаяся с момента окончания боевых действий найти способ вернуться в ее дорогой Оденвальд, бывший для нее неким «потерянным раем», а если уж и не попасть в это священное место, которое ей, кстати, так больше и не довелось увидеть, то хотя бы приблизиться к нему, насколько это возможно, так вот, Ивонна Каню согласилась занять скромную должность стенографистки в управлении, где служил отец, и смешила этих молодых воинов, пребывавших в блаженном состоянии безделья после тяжких ратных трудов и быстро вновь обретавших свою прежнюю веселость безусых юнцов, вчерашних лицеистов и учеников коллежей, потому что вместо дамской сумочки она носила через плечо грубый солдатский мешок, да еще ко всему прочему это был мешок солдата не французской, а португальской армии; надо сказать, что эта реликвия бережно хранится и сегодня на чердаке дома в Керангофе, и я помню, что мама всегда ходила с этим мешком за спиной в те далекие годы, когда мы все вместе отправлялись на прогулки по окрестностям, а еще я помню, что на ее черных волосах всегда красовалась прямо-таки «вечная», неизменная зеленая фетровая шляпка, выделанная под кротовый мех.
