В нашем «семейном фольклоре», то есть в семейных преданиях, бытовало великое множество историй, связанных с мифическим периодом Агонданжа и Тьонвиля из жизни наших родителей, историй порой правдивых, а порой и в значительной степени приукрашенных папой, и мы частенько пересказывали друг другу эти и другие истории, подсмеиваясь по очереди то над одним, то над другим членом нашего клана, иногда вышучивая кого-то с забавным упрямством, а порой даже и с безрассудным упорством, что, однако же, нисколько не умаляло нашей взаимной нежности и глубокого чувства взаимосвязанности, чувства общности. Но как только в каком-нибудь рассказе словно по неосторожности вдруг всплывало имя де Коринта, тотчас же возникала совершенно непонятная и необъяснимая пауза. Я уже много и длинно рассказывал об этих мгновениях, когда внезапно все умолкали, об этих «зияющих провалах» в разговорах, которые так сильно смущали и волновали меня в раннем детстве и юности, ибо я очень быстро заметил, что существовало табу, запрещавшее мне проникать в некую область, слишком хорошо охраняемую, чтобы не скрывать никаких греховных тайн, и мне впоследствии потребовались годы кропотливых поисков и блужданий в потемках только для того, чтобы нащупать хоть какие-то подходы к этому закрытому для меня миру, кое-как найти к нему подступы.
В комиссии, созданной после перемирия, той самой, о которой я только что упомянул, де Коринт и де Бонкур таким образом вновь встретились и почти этой встрече не удивились. Именно благодаря совместной работе их дружеские отношения могли развиваться в полнейшей безопасности, их дружба могла крепнуть, потому что они виделись часто, а иногда и бывали вместе чуть ли не с утра до поздней ночи, вместо тех кратких встреч, какими они были вынуждены довольствоваться прежде, до перемирия. С того самого времени, я полагаю, в ходе продолжительных неторопливых бесед с глазу на глаз, которым де Коринт с де Бонкуром посвящали свой досуг, они набрасывали в общих чертах план создания будущего братского сообщества объединившихся французских и немецких военных, с целью немедленного примирения двух враждующих народов, понапрасну растрачивающих в ненужной и бессмысленной борьбе свои богатства и проливающих реки крови; однако же создание подобного союза преследовало в отдаленном будущем и цель военного и политического объединения двух государств, за которым вскоре последовало бы в результате их объединенных усилий воссоздание империи Карла Великого от Бреста на побережье Атлантики до Кенигсберга, куда вошли бы и Каталония с Ломбардией. И тогда коварной и вероломной Британии не осталось бы ничего иного, как хорошо себя вести и поостеречься слишком уж задирать нос. Предвидели они также и то, что союз этот будет очень и очень нужен тогда, когда однажды возникнет необходимость организовать большой крестовый поход против большевиков…
Через десять лет приход к власти Гитлера положил конец прекрасным прожектам. Бонкур, которого могли бы привлекать некоторые стороны национал-социализма, в любом случае испытывал непреодолимое и яростное отвращение к расистским идеалам зарождающегося режима. Если он и не относился с презрением к идеям о главенствующей роли элиты в обществе, если он и не отвергал даже идею сверхчеловека, то ему, однако же, казались совершенно смехотворными попытки установить наличие неких связей между умственными способностями и моральными качествами с цветом волос и формой челюстей, носов и подбородков. Ко всему прочему яркая внешность белокурого прекрасноликого арийца позволяла де Бонкуру ухмыляться, когда он вспоминал или говорил о физиономиях некоторых партийных вождей, более похожих то ли на физиономии жителей Оверни, то ли на физиономии столь ненавистных им семитов, чем на лица немцев, не говоря уже о внешнем облике низкорослого и крикливого фюрера.
