Ловис де Коринт, обладавший и отличавшийся довольно любопытной манерой рисовальщика, именно благодаря этой манере оказался где-то на распутье, как раз на перекрестке между немецким экспрессионизмом и французским импрессионизмом; он создал огромное, прямо-таки ненормально огромное количество автопортретов, из которых один, пожалуй, самый странный и волнующий воображение (датированный 1912 годом), можно сейчас лицезреть в очаровательном музее возрожденного из руин Кёльна. Написан он маслом, но, так сказать, только в черных и белых тонах, за исключением разве что палитры, где по краям виднеются небольшие яркие разноцветные пятнышки, обозначающие места расположения красок, словно художник настоятельно желал показать и подчеркнуть разницу между теми цветами, в которые окрашены предметы так называемого реального мира, и цветами, которые он, художник и творец, выбирает для того, чтобы изображать этот мир на своих полотнах. На этом портрете у Ловиса де Коринта точно такая же облысевшая голова с несколько скошенным лбом, точно такие же полубезумные, горящие странным огнем глубоко посаженные глаза, глаза одержимого, и точно такие же густые обвисшие усы, какие были и у графа Анри в конце жизни.
У меня есть фотография графа Анри (без даты), на которой он запечатлен в той же позе, что и Ловис де Коринт на портрете, — туловище повернуто к зрителю вполоборота, а лицо — на три четверти, причем так, что взгляд объекта съемки и «портретируемого» устремлен прямо в объектив, — так вот, на этой фотографии сходство Анри де Коринта с запечатленным на автопортрете его отдаленным родственником-брандербуржцем столь велико, что любой мог бы их перепутать. Кстати, я сам совершил подобную ошибку, когда случайно наткнулся на эту смущающую и волнующую воображение (дьявольскую?) картину в музее имени Вальрафа-Рихартца в Кёльне, не зная тогда ни имени ее создателя, ни того, что сам художник и послужил себе «моделью». Добавлю только, что на фотографии де Коринт одет в старый военный френч с высоко поднятым воротником, и точно так же поднял на автопортрете художник воротник своей куртки, сдается мне, такого же военного покроя.
Все тот же Ловис де Коринт, которого на протяжении всей его жизни неотступно преследовали мысли об одной и той же персоне, а именно о его собственной персоне, написал, кроме того, весьма объемную и подробную автобиографию, опубликованную в 1926 году (примерно через год после его смерти) в издательстве «Мирцель» в Лейпциге. К большому сожалению, не существует ни одного перевода этой автобиографии на французский язык, по крайней мере, насколько мне известно. Томас де Коринт, сын Ловиса, жил в Нью-Йорке, где я и встретился с ним в 70-х годах в один из моих наездов туда, когда я каждые три года преподавал в университете. Он опубликовал в Тюбингене (в 1979 году) на немецком языке очень обширную документацию, имевшую отношение к «отцовской саге», как он говорил, а в Индианаполисе, в местном музее изобразительных искусств выпустил (в 1975-м) замечательный каталог произведений графики Ловиса де Коринта.
В июне я был в Кильском университете, в Шлезвиг-Гольштейне, вместе с Франсуа Жостом, и он привез мне из Гамбурга (от Киля до Гамбурга всего-то час езды на поезде, а там совсем рядом с Центральным вокзалом, как и прежде, располагается отстроенное заново здание старинного музея живописи), так вот, Жост привез мне оттуда совершенно неожиданную находку: на почтовой открытке отпечатана репродукция гораздо более яркой и живописной картины кисти столь мало известного во Франции художника, способного, однако, породить целую бурю чувств, картины, написанной маслом в 1906 году. На полотне, именуемом «После купания», изображена сидящая на скале девушка, действие же происходит вроде бы где-то в лесной чаще, но деревья, обступающие скалу, прорисованы как-то нечетко, словно сквозь дымку. Девушка, кстати, очень юная, одета только в какие-то странно-бесформенные белые одежды, напоминающие длинную рубашку, к тому же то ли наполовину расстегнутые, то ли разорванные; она сидит на скале и надевает на левую ножку бальную туфельку на высоком, очень тонком и заостренном каблучке, туфельку, чья треугольная союзка спереди сплошь усыпана голубыми, почти синими блестками, сверкающими металлическим блеском. Ниже того места, где сидит девушка, справа от нее (то есть слева для меня, смотрящего на картину) виднеется большое ярко-алое пятно, словно свежая кровь. Что сие означает, толком непонятно.
Я полагаю, что нацисты ставили в вину де Коринту его пристрастие к изображению пролитой крови и к подвергающейся пыткам плоти, они обвиняли его в том, что он якобы, по их мнению, выставлял напоказ и откровенно любовался открытыми ранами, смаковал, испытывая болезненное, извращенное удовольствие, всякие ужасы и проявления жестокости, изображая животных, с которых были содраны шкуры, бойни и мясные лавки. Двуличная, ханжеская идеология НСРПГ провозглашала себя гораздо более суровой и нетерпимой к изображению жертв резни и бойни, чем к осуществлению самих кровавых деяний.
