Дэвид Г., сам по профессии и убеждению, так сказать, соглядатай, казался братом-близнецом своих полупрозрачных героинь: он был таким же светлым-светлым блондином, как и они, отличался в поведении воистину нордической сдержанностью и благородством, даже изысканностью, он был точно так же не то что молчалив, а прямо-таки нем и передвигался практически бесшумно, так что возникало ощущение, будто он и не делает вообще никаких движений, а скользит по воздуху, словно призрак… Я тотчас принял решение сделать юношу вместе с его гаремом безгрешных, неземных, словно пришедших из сновидений и грез юных девушек, почти девочек-подростков, одним из персонажей, что будут скользить, словно тени, над развалинами храмов, над темницами и домами терпимости того самого города-призрака, чью «Топографию» я тогда как раз создавал.
Теперь, по прошествии времени и глядя со стороны, надо все же признать его несомненный талант, правда, немного застенчивый и робкий в том, что касается эстетики, красоты и гармоничности, — талант, заключающийся в исключительной по силе и мощи способности к идентификации человека, к распознанию и определению его глубинной сущности. Надо воздать должное этому таланту, представляющему несомненный интерес не только с точки зрения социологии, но и в общечеловеческом плане, ибо, если бы дело обстояло иначе, его произведения не были бы растиражированы в миллионах экземпляров на книгах, афишах или почтовых открытках от Берлина до Вальпараисо и Ушуаи, от Осаки до Мельбурна, от Парижа до Ландерно.
Как говорят, основной «клиентурой», то есть основными покупателями и потребителями «продукции», Дэвида Гамильтона являются представительницы женского пола, что только усугубляет, усложняет и ухудшает его и без того сложное положение оказывающего столь пагубное, развращающее влияние агента, находящегося на службе у международной фаллократии, то есть у сообщества мужчин, считающих женщин существами низшего порядка и стремящихся утвердить в мире свое господство; но одновременно данное обстоятельство позволяет его нежным, стерильным, лишенным запаха произведениям служить хорошей рекламой для кремов против морщин, смягчающих кожу лосьонов и вагинальных тампонов «для критических дней».
Разумеется, я, когда писал тексты, должные быть напечатанными параллельно с творениями молодого фотографа, поступал лукаво и коварно, к его великому молчаливому изумлению, потому что проинтерпретировал сами фотографии по-своему и буквально «притянул их за уши» к садо-эротизму, безумию и кошмарам. Такое искажение первоначального замысла автора, такое злоупотребление его доверием с моей стороны, увы, нисколько не облегчило моего собственного положения и не повлекло за собой прощения мне моих прегрешений, напротив, это только усугубило мою вину в глазах общества и сделало мое преступление еще более ужасным: оказывается, я не только предоставил мое имя известного писателя с целью выставить напоказ чуть более или чуть менее раздетых безликих, хотя и хорошеньких девушек, но ко всему прочему я еще, оказывается, лелеял тайную мечту увидеть, как струятся у них по щекам слезы и как льется их кровь. Вот к этому последнему пункту обвинения мы вернемся чуть позже.
Прежде всего я хотел бы попытаться лучше понять, вернее, выразить при помощи более точных терминов, почему милый Гамильтон уже признан виновным. Я полагаю, что он признан таковым именно из-за полного отсутствия морщин на лицах, как и из-за полнейшего отсутствия признаков дряблости, старения, одряхления на телах. Огромной империи морщин (империи признаков упадка, заката жизни, империи знаков смерти, что приходит незаметно и мало-помалу поселяется в нас без нашего ведома и согласия, империи отметин, что оставляют на нас все превратности судьбы) противостоит здесь царство гладкости, абсолютной ровности, царство нерушимой целостности, девственной и неувядаемой. Одним словом, морщина была бы своеобразным свидетельством старого доброго гуманизма, знаком времени, оставленным на человеке.
Вопреки этим весьма традиционным всхлипам и хныканью, на наших глазах и к нашему удивлению хрупкие и романтичные сильфиды, сфотографированные Дэвидом Гамильтоном, сближаются со спортсменками, снятыми Лени Рифеншталь, о которой я уже упоминал выше, с этими могучими девами, обладательницами словно отлитых из стали грудей. Но есть между ними одно различие — и весьма значительное: уязвимость одних и неуязвимость других. Создания, запечатленные Гамильтоном, обладают поразительно гладкой кожей, они и сами все такие гладкие, словно их отполировали, но они хрупки и непрочны, недолговечны. Как и тела их германских сестер, их тела обладают идеально, безупречно очерченными контурами и столь же идеальными изгибами, но это уже совсем иные контуры и изгибы, ибо это уже не валькирии, а гибкие лианы.
