А разве меня самого не обвиняли вслед за многими другими, в прессе всех оттенков и направлений, и это при демократической парламентской республике, в том, что я настоятельно привлекаю внимание моих читателей и зрителей к описаниям и изображениям тайных застенков и садистски-изощренных пыток (если можно так выразиться), преимущественно сексуального характера, которым подвергаются в основном хорошенькие девушки, когда постарше, а когда и совсем молоденькие, почти подростки? И разве меня не обвиняли в том, что делаю я это с каким-то очень подозрительным сладострастием, сравнимым с удовольствием, испытываемым гурманом, тешащим свой желудок? Так не могу ли я воспользоваться представившейся мне здесь возможностью, чтобы изложить свой взгляд на столь деликатную проблему?
Нетерпеливый читатель, которого, возможно, в данном произведении интересует лишь рыцарский роман, в том случае, если он уже давно не закрыл эту книгу, может поступить сейчас следующим образом: просто пропустить следующий ниже отрывок. Оглавление, которое будет размещаться (уже размещается) на последних страницахП6 моего произведения, позволит ему проделать данную операцию без особого труда, ибо сей любитель рыцарских поединков и живописных кавалькад тотчас же найдет то самое место в тексте, откуда он сможет возобновить чтение, если все же там когда-нибудь вообще вновь появятся заплаканные барышни, мощные парадные кони и пышные доспехи, в чем я в данную минуту совсем не уверен. Разве можно когда-нибудь угадать, куда заведет вас работа по созданию столь сложного, замысловатого гобелена или тонкой вышивки, куда принудит вас зайти сама структура вашего творения?
Итак, смело приступим к делу и начнем разбираться с первым высказанным в мой адрес упреком, заключающимся в словосочетании «хорошенькие девушки». Если я правильно понимаю, по мнению моих обвинителей, то показывать на экране, на мелованной бумаге альбома или выводить в тексте романа определенный женский тип, характеризующийся в основном молодостью, совершенством тела (гладкого, сладострастно изогнутого, хрупкого) и в особенности сексуальной притягательностью, было бы позорным, предосудительным деянием, не говоря уже о насилии и пытках (о чем я поговорю позднее). Молодая привлекательная женщина, способная возбудить определенные желания, которая, кстати, может показаться и созданной только для того, чтобы пробуждать желание, представляет собой то, что у нас называют «женщиной-вещью, женщиной-предметом, женщиной-объектом», то есть является неким созданием, способным существовать только под взглядом мужчины или, по крайней мере, находить слишком большое удовольствие в том, чтобы ловить на себе его жадные взоры и отражаться в его глазах. Любить соблазнять своими чарами и прелестями (для девушки), любить пользоваться своей соблазнительностью, уметь ею наслаждаться и извлекать из нее для себя пользу или — еще того хуже — выставлять ее напоказ перед мужчиной — вот в чем заключается непростительный грех, вот в чем стыд и позор, вот в чем весь ужас!
Не говорите мне, что я даю на этих страницах запоздалое сражение: узкий круг интеллектуалов в Нью-Йорке и столь же узкий круг интеллектуалов в Париже, где воинствующий феминизм уже определенно вышел из моды, — еще не весь мир, уверяю вас. Кстати, совсем рядом с нами, атмосфера многочисленных столиц Германии и сейчас отравлена этой опасной заразой, чуть смягченной и ослабленной по сравнению с тем, сколь ядовитой и мощной она была в 1970-е годы. Профессор Нерлих из Берлинского университета не так давно имел большие неприятности на своем профессиональном поприще, несмотря на высокое общественное положение, только потому, что позволил себе написать и опубликовать в журнале «Ландемен», издаваемом под «маркой» исследований в области романской филологии, статью, в которой он весьма благосклонно отозвался о текстах, что я сочинил и напечатал параллельно с фотографиями молодого Дэвида Гамильтона, кстати, в те времена, когда последний еще был почти не известен широкой публике. А этим летом уже в Восточном Берлине меня самого пристыдили, вогнали в краску, да попросту смешали с грязью одной-единственной фразой, бросив мне в лицо упрек в непростительном сотрудничестве со столь одиозной фигурой, ибо призыв к репрессиям или даже прямое указание к принятию репрессивных мер легко преодолели вроде бы непреодолимую преграду, каковой является Берлинская стена.
