Увы, несмотря на предостережения пророка, коммунистическая идеология — озабоченная прежде всего тем, чтобы как можно глубже и крепче вбивать во что угодно гвозди своей пропаганды, — совершенно не предохраняла официальное советское кино (являющееся наиболее условным, наиболее однозначным, прямолинейным и в то же время наименее диалектичным в мире) от падения в пропасть, в эту ловушку обычных, простых, привычных и безыскусных значений, обговоренных заранее, а потому и легко воспринимаемых, доступных пониманию. На деле старый добрый «буржуазный реализм» отныне и впредь будет везде одерживать победу как на Западе, так и на Востоке, но только на Востоке он получит новое название «при крещении» и будет называться «социалистическим реализмом». Эйзенштейн дождется, что ему запретят преподавать, а его самого и его друзей, как говорится, manu militari23 вновь принудят обратиться в творчестве к новой универсальной норме, а именно к монтажу кадров в фильмах (например, в фильме «Да здравствует Мексика!»), заново осуществленному благонамеренной и законопослушной кинематографической бюрократией; что же касается звука, то он везде и всюду будет подлажен к хорошо подогнанным и расположенным в идеальном порядке кадрам, а о так называемом «потрясении» или «контрапункте» Эйзенштейна забудут напрочь.
Итак, в полном соответствии с пессимистическими предсказаниями манифеста «Будущее звуковой фильмы», звук, широкий экран, глубина кадра, большие кассеты и сверхчувствительная пленка — все эти технические достижения воистину возвестили «конец кинематографа как искусства». И пусть не докучают нам, не надоедают нам и не дурят нам головы назойливым повторением старой песни о том, что во всех наших бедах повинно глупое, дурацкое, дебильное телевидение, как общественное, так и частное, еще более глупое, чем все остальные виды и жанры увеселений, когда оно само берется за дело, телевидение, которому все же широкую дорогу открыли значительные, даже великие коммерческие фильмы. На самом деле процесс упорядочения, стандартизации, выработки норм киноповествования шел в течение более пятидесяти лет. И быть может, искусство кино в «Американской ночи» и в «Последнем метро» вновь обретет утраченный боевой дух, энергичность, задор, прежний тонус, хотя эти фильмы при демонстрации и ловко разделяются на части рекламой спагетти, постмодернистских вестернов, кремов для бритья, туалетной воды с гамильтоновскими эфемерными барышнями на этикетках и внезапными, ужасно несвоевременными и неуместными появлениями на экранах маленьких японок; что до моей «Бессмертной», то не беспокойтесь и ничего не опасайтесь: я не поддамся даже самому Берлускони и не позволю продать какому бы то ни было рекламодателю ни малейшей частицы моей ленты под рекламу!
Но если мы хотим сегодня, несмотря ни на что, попытаться вновь придать нашему шаткому, ослабевшему, нетвердо держащемуся на ногах «седьмому искусству» его былую силу, если мы хотим вернуть его к жизни, если мы хотим вернуть ему способность дарить нам истинные шедевры, достойные соперничать с творениями в области современной литературы и с произведениями современного изобразительного искусства, то прежде всего необходимо сделать так, чтобы работа кинематографистов вновь обрела те высокие устремления, те чаяния, ту жажду успеха, те амбиции, наконец, что были присущи ей в те времена, когда кино было немым. И мы должны, как к тому призывает нас Эйзенштейн, использовать любое техническое изобретение вовсе не для того, чтобы еще больше подчиняться диктатуре реалистической идеологии, а, напротив, для того, чтобы еще более увеличить возможности столкновения и диалектического противоборства, противопоставления внутри структуры кинопроизведения, значительно, кстати, усложнившейся, и, следовательно, еще больше преумножить количество энергии, высвобождающейся от внутреннего напряжения и от потрясения при столкновении различных задействованных в процессе элементов.
