Отзвуки данного академического определения так называемого «правильного соединения» встречаются на всех уровнях и этапах создания фильма. Дадим несколько примеров применения, внедрения и воплощения в жизнь сей шулерской эстетики, эстетики ловкого фокусника, если не сказать вора-карманника. Итак, хорошим кадрированием или хорошей наводкой будут считаться такие, о наличии которых публика даже не будет отдавать себе отчета, то есть такие, где края и рамка не будут играть никакой роли (таким образом открывается путь к слабой, размытой наводке телевидения). Хорошим освещением будет считаться наименее заметное для зрителя освещение, наиболее нейтральное, самое-самое обычное. Наилучшим местоположением камеры будет считаться самое банальное расположение, самое «безликое», потому что именно при нем будет легче всего смягчить, затушевать материальную природу киносъемки (камера должна исчезнуть в первую очередь, она должна стать более незаметной, чем любые другие технические средства, а отражатели прожекторов являются прямо-таки манией, навязчивой идеей, предметом неустанной заботы операторов). Хорошим актером будет считаться тот, в котором никто не будет видеть актера, а будут видеть только лишь героя фильма. И так далее и тому подобное. Один из теоретиков пленок с фонограммами фильмов дошел до того, что написал: «Лучшая музыка к фильму та, которую зритель не слышит».
Ну вот и дано определение реалистической иллюзии, реалистической видимости и реалистическому наваждению, обману в кино: лучший фильм тот, чьи формы (повествовательные или пластические) содержат в себе наименьшее количество жизни и жизненности, обладают как можно меньшей силой воздействия, тот фильм, в котором зрители увидят и воспримут, почувствуют лишь саму рассказанную забавную, любопытную историю. Так как при подобном подходе предполагается полнейшая прозрачность, ясность, светопроницаемость кинематографического материала, то экран становится всего лишь открытым на мир окном… Окном открытым на мир реалистический, разумеется, а не на мир реальный. На мир вещей и понятий знакомых, привычных, простых, безыскусных, обыкновенных, а не на странность и противоречивость мира.
Чтобы заиметь хоть какой-то шанс выбраться из этой наезженной колеи, покончить с этой рутиной, сейчас нужно решительно стать на противоположную точку зрения и опровергнуть эту систему, начав с восстановления главенствующей роли того первоначального и первостепенного свойства всякого искусства, которое, собственно, и делает его искусством: потребности и способности без стыда и без страха показывать и называть материал, на котором строится произведение, а также и созидательную работу, производимую над данным материалом. И если материал непокорен и непослушен, если с ним нужно вести борьбу, то пусть эта борьба ведется в открытую, на глазах у зрителей, а не за их спинами. И если требуется найти некоторое сходство с миром, то пусть это будут поиски сходства по меньшей мере с реальностью, то есть со вселенной, с которой сталкивается и которую одновременно порождает наше подсознание и наше бессознательное (сдвиг и замещение значений, смешение и путаница в мыслях, сумятица и замешательство, парадоксальные, противоречивые образы, рожденные воображением, сны, грезы, мечты, сексуальные фантазии и фантазмы, ночные страхи и кошмары при пробуждении), а не с фальшивым, искусственным миром повседневности, с миром так называемой осознанной и сознательной жизни, которая является всего лишь безвкусным, пресным, бесцветным, пошлым, успокоительным результатом всех видов нашей цензуры, то есть различных запретов: морали, разума, логики, почтения к установившемуся порядку вещей.
Я, разумеется, могу оценить достаточно верно, что некоторая противоречивость, по крайней мере внешняя, способна дискредитировать в глазах читателя данную судебную речь, написанную, кстати, несколько лет назад, но под которой я готов подписаться и сейчас. Я ратую в ней за плодотворность эффекта разрывов и размыканий цепей, иррациональных столкновений, внутренних противопоставлений и противоречий; однако сам мой собственный текст постоянно остается в строгом соответствии с традиционной логикой, остается разумным и вполне соответствующим общепринятой норме. Чтобы мне оправдаться, было бы бесполезно прибегать здесь к диалектике; все объясняется гораздо проще, и, чтобы избежать любых недоразумений и ошибок, я повторю мое объяснение еще раз.
