Но, набрасывая эти строки, я спрашиваю себя — так как подобные мысли раньше не приходили мне в голову, — не у Макреза ли, несмотря ни на что, не в его ли темноватой безлюдной берлоге, забитой книгами, для которых не находилось читателей, не в его ли тесном «помещении для прессы», куда набивались литературные критики с уже довольно старомодными взглядами, критики, постепенно утрачивающие свое влияние, и зародилось мое призвание романиста-извращенца? Во всяком случае, не было совершенно ничего неестественного в том, что именно моей коллеге по жюри Макреза, одной из самых тонко чувствующих и чувствительных особ, Доминик Ори, я отнес свою первую рукопись, как только ее закончил, прежде чем отправиться в Западную Африку, а затем на Мартинику, на оказавшиеся под угрозой гибели банановые плантации.
В связи с достаточно серьезными неприятностями со здоровьем, в результате воздействия тропического климата и недостаточных мер предосторожности по отношению к пище и кое-чему еще, я вернулся во Францию раньше, чем предполагал. Я начал работать над «Резинками» на старом грузо-пассажирском судне, переход на котором от Пуэнт-а-Питра до Гавра занимал почти три недели (суда-банановозы были куда быстроходнее). Возвратившись снова в парижское семейное гнездо, я, прежде чем отправиться в Брест, к этой древней земле, исхлестанной океаном, чтобы там немного поправить здоровье и продолжить литературные штудии, захотел все же узнать, что сталось с моим «Цареубийцей», уже отвергнутым прежде издательством «Галлимар», о чем я рассказывал раньше. Как оказалось, пока я отсутствовал, Доминик Ори передала рукопись Жоржу Ламбришу, исполнявшему в издательстве «Минюи» обязанности литературного консультанта Жерома Линдона.
В том благословенном 1950 году издательство «Минюи» располагалось на бульваре Сен-Жермен в помещении бывшего книжного магазина, где продавали творения итальянской пропаганды; после Освобождения Веркор эту лавчонку реквизировал. Кроме собственно самого помещения, где когда-то был «торговый зал» магазинчика, чья большая витрина выходила почти на самый перекресток бульвара Сен-Жермен и бульвара Сен-Мишель, там были еще и внутренние помещения, представлявшие собой извилистый лабиринт с узкими, тесными каморками, — по крайней мере именно такими они остались в моей памяти. Вообще все это создавало ощущение временного пристанища, ужасно неудобного. Попасть туда можно было через входную дверь, а также еще и через ворота на бульваре Сен-Мишель, но, разумеется, потом приходилось поплутать по внутренним дворикам, пройти через несколько крытых переходов и по длинным узким коридорам. Подобная система двойного входа-выхода наводила на мысль о том, что дом этот изначально, еще при постройке, предназначался для какой-то тайной деятельности.
Ламбриш принял меня там со своей обычной улыбчивой любезностью и с несколько потерянным видом, которые я потом всегда у него наблюдал. Я не договаривался с ним предварительно о встрече, явился, так сказать, незваным. Когда я заговорил с ним о моей рукописи, он, не выказывая ни малейших признаков смущения, начал рыться — можно было подумать, что делал он это наугад, без особой надежды на успех, — в огромных, грозивших вот-вот рассыпаться и обрушиться грудах и кипах, загромождающих всю поверхность его письменного стола. К моему великому удивлению, а также, быть может, и к его собственному, он в конце концов извлек откуда-то моего «Цареубийцу» (я подсказал ему, что обложка у рукописи бледно-голубого цвета), провалявшегося среди других таких же произведений почти год. Заново пролистав на скорую руку мое сочинение, он принялся одаривать меня комплиментами, но весьма расплывчатыми и уклончивыми, что я научился делать позже и сам, когда мне тоже пришлось выступать в подобной роли на улице Бернара Палисси и беседовать с начинающим романистом по поводу его произведения, о котором у меня сохранялись после беглого просмотра весьма смутные воспоминания, если сохранялись вообще.
