От Жоржа Ламбриша, на месте которого я впоследствии пребывал постоянно, я унаследовал весьма достойную сожаления привычку хранить заинтересовавшие меня рукописи гораздо дольше, чем прочие, однако же не подавая их авторам, как говорится, ни малейших признаков жизни, то есть ни о чем их не извещая, так как зачастую у меня не бывало ни времени, ни возможности дочитывать произведения до конца, а потому я в случае надобности оставлял эти предварительно отобранные работы, так сказать, доходить до кондиции, словно бутылка с вином в подвале, у себя в шкафу, куда я и наведывался время от времени то за одним творением, то за другим, когда мне выпадали часы досуга. Жером Линдон довольно долго мирился с этим методом работы, с моей «озабоченной небрежностью», которую можно было бы назвать и беззаботным вниманием. Разве не получил он в результате почти полное собрание еще не опубликованных сочинений Сэмюела Беккета, отвергнутых на протяжении месяца всеми парижскими издателями (не говоря уже о дублинских и лондонских издательствах)? Мы полагали, что спешить нам особенно некуда, так как действительно сильная, новаторская книга, написанная никому не известным автором, повергнет в замешательство членов редакционных советов, встревожит и смутит их, а потому и не будет издана нигде, кроме нашего издательства! Мы могли сказать так, как сказано в «Конце игры»: «Если он существует, он придет сюда!»
Сегодня Жером думает, что мир изменился, увлекшись погоней за новизной, за сиюминутным, за точностью мгновенного отображения, как на фотокопии, за быстрым успехом в продаже, а потому он считает, что надо читать рукописи сразу по мере их поступления и тотчас, как можно быстрее отправлять их назад, чтобы избежать заторов в работе и не погрязнуть в ворохах бумаги. Я не уверен в его правоте. Но это дело меня больше не касается вот уже несколько лет. Во всяком случае, я припоминаю, что несколько задумчивая, даже мечтательная манера поведения Жоржа Ламбриша, с которой он исполнял свои обязанности, — выработанная им в результате какой-то случайной встречи? — не показалась мне ни в малейшей мере предосудительной: ведь на его столе громоздилось великое множество надежд стольких молодых авторов, коим в большинстве своем предстояло в конце концов испытать жестокое разочарование, ибо надеждам их не было суждено сбыться! И если даже в этих грудах и кипах и находился настоящий шедевр, то он ничего не терял оттого, что пролежит там в ожидании своего часа лишний месяц или даже несколько лишних месяцев! Что касается меня лично, то я не был одержим идеей скорейшего опубликования плода моих трудов.
Когда Жорж предложил мне оставить ему мой текст еще на какое-то время (быть может, он хотел наконец прочесть его с начала и до конца?), я, именно я сам, пожелал забрать роман из издательства, потому что как раз в то время я писал вторую книгу, которая, как я полагал, с большим успехом и гораздо быстрее проложит мне путь в братство писателей и к сердцам читателей благодаря менее запутанной детективной интриге, гораздо легче воспринимаемой и распутываемой из-за того, что она лучше обоснована и подкреплена какими-то материальными, вещественными уликами и доказательствами, хотя в то же время, как и в первом романе, все было весьма непросто, туманно, загадочно, неустойчиво и между строк содержались намеки на другое преступление, совершенное гораздо раньше. Я пообещал по-дружески предоставить право ознакомиться с первым вариантом моего произведения издательству «Минюи».
Однако я находил тогда Жоржа Ламбриша очень симпатичным, открытым, неподдельно сердечным и искренне радушным, начисто лишенным высокомерия и чванства по отношению к начинающему автору без рекомендаций, связей и опубликованных работ; и хотя произведения молодых авторов, изданные под его покровительством, чьи достоинства он расхваливал и даже превозносил, правда, в выражениях уклончивых и расплывчатых, казались мне малоинтересными (я хочу сказать, что они казались мне малоинтересными с точки зрения той позиции, куда меня уже завели мои собственные усилия или моя инстинктивная тяга к поиску родственных душ), я все же нередко заглядывал в издательство, чтобы повидать его, в те времена, когда я старательно погружался в мои штудии и вел упорную, кропотливую и ужасно медленную работу над своими произведениями, уже тогда порой прерывавшуюся внезапными приступами безволия, бездействия и бесцельных блужданий.
