Где бы ни бывал Жорж Ламбриш, в издательстве «Минюи» или в пивной при пивоваренном заводе «Липп», он всегда был окружен толпой друзей: Бреннер, Бизьо, Керн, Оклер, Солье и другие входили в эту шумную ватагу. Почти у каждого уже было опубликовано по нескольку небольших романчиков, в которых они охотно и с удовольствием представали в облике великих психологов и моралистов, увлеченных поисками выразительности изысканного стиля, слегка прикрытого флером кажущейся простоты. От Полана, которого они почитали и перед которым они преклонялись, они, пожалуй, позаимствовали для своих произведений лишь жеманные ужимки, манерность, вычурность и обилие хитрых уловок в манере письма. Они любили Жида; я тоже его любил, но, совершенно очевидно, я любил совсем другого Жида, чем они. И они к тому же обожали Жуандо, Шардона, Мартен дю Гара и даже кое-кого похуже. Обладая гораздо меньшей властью, чем Жорж, некоторые из них тем не менее демонстрировали гораздо большее самодовольство, самонадеянность и даже зазнайство. Единственным настоящим писателем среди них был, пожалуй, уже тогда Рене де Солье, но он-то как раз изо всех сил старался казаться самым мерзким, самым низким, гнусным, отталкивающим, даже вызывающим физическое отвращение, что ему достаточно хорошо удавалось.
Их излюбленным времяпровождением было совместное создание литературных журналов, сколь недолговечных, столь же и, так сказать, условных. Мне известны, по крайней мере, три таких журнала: «84» (Ламбриш жил в доме № 84 по бульвару Распай, и я полагал, что именно в его честь и был так назван журнал, но, как мне объяснил Жером, это было простое совпадение, а на самом деле название журнала происходило от номера дома, в котором обитал Бизьо — дом № 84 по улице Сен-Луи-ан-Иль), «Диск вер» и «Кайе де сезон», — и все эти три журнала объединял такой потрясающий эклектизм содержания, что ни одна строчка, даже неточная, неясная, расплывчатая, никогда не выделялась на фоне этого странного соединения столь несовместимых текстов; не только я, но и многие другие люди порой задавались вопросом, какие такие сходные свойства и особенности могли привести в конце концов к тому, чтобы столь различные произведения были опубликованы вместе, и приходили к выводу, что ничто не могло этому способствовать, кроме такой крайне заразной болезни, как легкомыслие и непостоянство с примесью безразличия ко всему на свете. Разумеется, не могло быть и речи об обычном распространении выпусков этих изданий, так что их просто раздавали друзьям и знакомым. Впрочем, похоже, для полного счастья участников сего предприятия было вполне достаточно хотя бы подержать в руках «только что рожденное дитя», свеженькое, едва-едва вышедшее из-под типографского пресса, еще пахнущее краской. Но про уже вышедший журнал очень быстро забывали, и вскоре проблемы, связанные с возможным созданием следующего номера, давали повод для новых собраний (собрание по учреждению журнала под названием «84» происходило в кабинете Жоржа), для новых долгих разглагольствований, продолжительных споров, восторгов, переговоров, торгов, смертельных обид и ссор навеки (как потом оказывалось, на три дня), а потом, после смерти очередного издания, то есть после его ликвидации, наступал период всеобщего разочарования и погружения в печаль и горечь, продолжавшийся до того момента, пока кто-нибудь не бросал клич о создании нового издания под другим названием.
Время от времени в кабинет Жоржа вторгался какой-то молодой человек, ужасно худой, длинный, с чрезвычайно суровым, даже свирепым выражением на очень худом вытянутом лице, спускавшийся, как мне казалось, из какого-то иного мира, быть может, даже из потустороннего, по таинственному лабиринту потайных лестниц и коридоров. Его глаза, и так очень близко посаженные, из-за грозно сдвинутых нахмуренных бровей вообще, казалось, располагались чуть ли не один над другим. Щеки у него были вечно такие впалые, как будто он их втягивал внутрь (и он позднее признался мне с добродушной улыбкой в минуту хорошего расположения духа, что делал это специально, чтобы выглядеть как можно более грозным и устрашающим). Его узкие губы, на которых никогда не появлялось даже самого слабого намека на улыбку, были, казалось, сомкнуты раз и навсегда, навечно, неподвижные и безмолвные.
