Сейчас стоит суровая зима, вот только неизвестно какого года. Глубоко о чем-то задумавшийся всадник, слегка наклонившись с седла влево, как это часто с ним бывает после долгой езды из-за того, что прогрессирующая неподвижность правого колена, вызванная застарелой раной, усугубляется сильным морозом, едет на своей белой кобыле, чья шкура составляет разительный контраст с его овеянным славой мундиром „кадр ну ар“ в Сомюре, где он когда-то был офицером-инструктором. Судя по его виду, можно подумать, что он заблудился или, по крайней мере, настолько погрузился в размышления, что забыл обо всем на свете.
Одинокий и молчаливый всадник в полной тишине медленно движется вперед. Его кобылка бредет шагом по свежевыпавшему, но уже прихваченному морозцем снежку, который покрывает слоем примерно одинаковой толщины обгорелые останки того, что было довольно большим поселком, даже городком, возведенным когда-то из хорошо обтесанных и пригнанных друг к другу камней, построенным на века, и где не осталось ни единого целого дома после яростного обстрела из орудий тяжелой артиллерии и разгоревшегося вслед за ним пожара.
Ввиду полного отсутствия даже самого легкого ветерка снег лег везде ровным слоем сантиметров в десять, оставив открытыми вертикально торчащие детали, что образуют теперь на зимнем пейзаже некую черную схему из более или менее широких полос, среди которых то там, то сям вклиниваются чудом сохранившиеся прямоугольники, треугольники, пятиугольники, ромбы и трапеции, а иногда (правда, редко) и фигуры с криволинейными очертаниями, тоже почерневшие от копоти недавнего пожара. Таким образом получается, что вся эта панорама, откуда и куда ни посмотри (в том числе и Анри де Коринт со своей кобылой), представляет собой картину, написанную всего лишь двумя чистыми красками: белой и черной, — похожую своим четким, отчасти даже грубоватым рисунком на созданную в прошлом веке гравюру на дереве.
Белоснежная, без единого темного пятнышка лошадь передвигается столь медленно, словно бы механически, как бы в замедленном темпе, с трудом переставляя словно то ли онемевшие, то ли окоченевшие ноги, что создается впечатление, будто она точно так же застывает, замирает на месте, как и ее неподвижный господин… как и весь окружающий их словно бы застывший на морозе пейзаж. Одни только четкие следы копыт с подковами на нетронутом белом покрове как бы запечатлевают поступательный ход и меру времени, ставшего абстрактным понятием. За исключением следов, оставленных копытами белой кобылы, нигде не видно ни единого признака того, что здесь проходило или пробегало какое-нибудь живое существо: кавалерист, пехотинец, приблудная собака или хотя бы выскочившая из норки полевая мышь.
В разрозненных, разбросанных фрагментах жилищ и скульптур, не то чтобы скрытых, завуалированных этим пушистым покрывалом, похожим на драгоценную мантию из меха горностая, а, напротив, как бы нарочно оттененных им для того, чтобы предстать в наиболее выигрышном свете, обнаруживаются во многих местах характерные архитектурные черты, весьма удивительные для этой приграничной сельской местности Лотарингии, ибо ясно различимые и хорошо опознаваемые элементы относятся к неоклассическому стилю XVIII века и их присутствие воспринималось бы, разумеется, как нечто гораздо более нормальное в каком-нибудь крупном городе вроде Нанси: равнобедренные фронтоны с лепными карнизами, фусты колонн с глубокими каннелюрами, стилобаты, капители коринфского ордера, изукрашенные завитками в виде закрученных листьев аканта. Граф Анри думает, что, до-ведись ему приехать в этот городок днем раньше или прошлой ночью, его, без сомнения, в свете огней пожарищ можно было бы принять за самого римского консула Муммия Луция, такого, каким он предстает на знаменитом полотне Тони Робер-Флери, написанном в 1870 году. „Помпезные художники, работающие в напыщенном, претенциозном стиле, обожают изображать пожары“, — напишет позднее Рёскин.
Но вот одинокий всадник, проехав через пролом в стене, частично закрывавшей ему обзор, вдруг замечает впереди великолепного вороного коня, склонившегося над чем-то, что выглядит лежащим на снегу человеческим трупом. Он подъезжает ближе и опознает на этом вроде бы целом и невредимом лейтенанте (ибо никакой раны на его теле не видно) черный мундир бронетанковых немецких частей (значит, перед ним находится связной офицер), очень похожий по многим параметрам на тот, что сам де Коринт надел только сегодня утром в виде исключения.
