В расположенной чуть в стороне от других комнате, размерами поменьше, куда можно попасть через один-единственный проход, когда-то перекрытый железной решеткой, не запертой и так сильно заржавевшей, что теперь она перестала вращаться на петлях, на дальней стене некая сентенция из трех строк проступает гораздо яснее, чем все остальные, однако начертана она столь торопливой рукой, что там можно было бы вычитать все что угодно, кончающееся двумя словами „meinem Sinn“, то есть „мой ум, рассудок“ в дательном падеже — так, как эти слова стояли бы по-немецки в выражении „вне моего разумения“, но это существительное нередко употребляется в смысле „значение“. Благодаря довоенной немецкой манере письма синтагма превращается в упорядоченную серию коротких отрезков, состоящих из параллельных, почти вертикальных черточек, соединенных между собой тонкими косыми штрихами и образующих зубья пилы, словно их нарисовал маленький ребенок, который учился писать и просто упражнялся в написании палочек.
Или, быть может, некий узник (если только не юная узница) мог отмечать такими штрихами повтор какого-то события (какого рода события?), или даже чередование дней, в своей лишенной естественного освещения темнице. В таком случае кучка полуистлевших растений в углу вполне может оказаться остатками соломенной подстилки. Как раз над этой кучкой в бетонную стену вделано большое железное кольцо — тоже очень сильно изъеденное ржавчиной, — и бетон в этом месте на высоте примерно метра от пола или чуть больше в результате каких-то действий стал гладким и блестящим. Но, быть может, кольцо использовали просто для того, чтобы привязывать к нему недоуздок мула, для которого это помещение служило хлевом.
Последний из больших подземных залов, представляющий собой куб, как и большинство остальных, имеет выход к морю через некое подобие естественного, очень узкого, похожего на кишку прохода, пронзающего толщу сланца, вероятно, преднамеренно расширенного человеком и приводящего в пещеру, куда во время отлива можно добраться с берега. Возможно, те мощные, сокрушительные удары, что ощущаются даже в самом центре батареи-надстройки, суть порождение океана, яростно устремляющегося во входное отверстие в час прилива и с огромной силой разбивающегося о стены этой огромной полости, выдолбленной в форме эхокамеры в периоды сизигий32, когда вода поднимается очень высоко.
Что же касается последующего текста, содержащегося на тех страницах, что приходят на смену начисто переписанным листкам и вновь становятся похожими на черновики, испещренные помарками и изобилующие противоречиями и повторами, то он представляется чем-то вроде жалкого плода колоритных, расцвеченных яркими красками галлюцинаций, отвлеченных, почти абстрактных, возможно, имеющих довольно мало общего с объективной реальностью, столь дорогой (по крайней мере в теории) нашему автору, на плод, скорее наводящий на мысль о картинах художника Паоли, которого не следует путать с другим, не менее известным художником, Ивом Симоном, кроме живописи занимающимся еще медициной и поэзией.
Солнце, едва различимое за наползающими с моря сгустками тумана, снова стоит низко над горизонтом в то время, когда я покидаю мою крепость через потайной выход. Ветер с моря, кажется, немного стих, но все равно продолжает налетать порывами, неожиданными и какими-то плотными, из-за чего возникает странное, сбивающее с толку ощущение, будто это летят какие-то отдельные, обладающие четкими контурами куски, словно бы комки бури определенной формы, округлые, разных размеров, следующие друг за другом с равными интервалами и наделенные, вероятно, различной силой, хотя об этом судить с уверенностью трудно, так как от более продолжительного по времени порыва остается впечатление нарастающей мощи и ярости.
Если присмотреться повнимательнее, то можно заметить, что эти шарообразные сгустки ветра равномерно окрашены в разные цвета, в основном нежных пастельных тонов: сиреневые, опаловые, голубые, — но встречаются и более насыщенные оттенки, вроде розовато-винного, а некоторые и еще темнее или ярче, например, фиолетовые, медно-рыжие и даже карминно-красные. Пожалуй, самые маленькие по объему окрашены ярче других. Но имеются и исключения.
Когда же эти сгустки ветра наталкиваются на неровные, обрывистые стены утеса, их ждет одна и та же участь: шарообразная форма слегка деформируется, расплющивается, и они в таком виде лениво скатываются к подножию скал, где и скапливаются, в некоторых местах в большом количестве, на последних камнях, коричневых или черноватых, своими размерами и округлыми гребнями, изъеденными волнами во время ежемесячных высоких приливов, камнях, похожих — по крайней мере цветом — на те сдувшиеся, мертвые пузыри, что были прежде сгустками ветра, что набились в расщелины между ними или громоздятся коническими кучками у их крутых скатов.
