Богослужения совершаются в ней лишь один раз в год, летом, в воскресенье, когда к нам специально прибывает священник из более крупного прихода, чтобы особой мессой отметить „семейный“ праздник нашей деревушки, в котором принимают участие все ее обитатели. Значит, наша церквушка не может иметь никакого отношения к этому жуткому, безумному ночному перезвону, с неистовой яростью оглушающему нас в обстановке настоящего конца света. Никто из нас не отваживается делать бесполезные комментарии, некоторые, самые, правда, напуганные, издают нечленораздельные восклицания и междометия, но, пожалуй, только для того, чтобы убедиться, что не спят и не грезят.
Иногда, отрывая взгляды от необычного зрелища за окнами, мы, растерянные и ошеломленные, переглядываемся, в полной темноте, так как из-за удара молнии перегорели пробки.
Но через какое-то время (не поддающееся исчислению) нам начинает казаться, что гроза уходит и жуткие раскаты постепенно стихают. Понемногу мы приходим в себя и расходимся по комнатам. Итак, рой джиннов пролетел над домом и удалился. Наутро я поднимаюсь очень рано и восстанавливаю электричество, так как буря (окончившаяся столь же стремительно, как и налетела) не причинила большого ущерба, ибо чувствительные провода выдержали самый мощный первый удар. Кстати, снег в парке и на лужайке растаял без следа. Как и вчера, стало тепло. И никто из обитателей соседних ферм не слышал среди ночи никакого колокольного звона.
Лицо графа Анри, изможденное бесконечной работой и бессонницей по ночам, все же расслабляется, и на усталых губах появляется слабая тень улыбки при воспоминаниях о черном одиноком секаче, настоящем гиганте (вроде легендарного зверя из Жеводана, достигавшего, по преданьям, метра в холке) и о призрачном колоколе, в который звонил что было мочи инфернальный герой, обретший бессмертье под пером Барбе дʼОревильи. Я уже говорил о том, что два семейства, де Коринт и Ла Круа, связаны узами тесного родства. И я уверен, говорил однажды, что мой дед по материнской линии, Поль Каню, главный старшина военно-морского флота Франции, тоже родился неподалеку от Лессэ.
Но вот где-то в толще скалы, под береговой батареей стали раздаваться глухие, мощные, регулярно повторяющиеся удары, и Анри де Коринт, чей разум, быть может, немного помутился от злоупотребления возбуждающими лекарствами, призванными побороть сон, все более его одолевающий, внушает сам себе, что в глубине прибрежных утесов существует еще что-то, кроме на три четверти обвалившихся подземелий времен Вобана, как и все массивное сооружение; когда-то, при покупке береговой батареи, он исследовал этот темный и опасный лабиринт, но, правда, проделал это наспех, довольно бегло.
К несчастью, здесь отсутствуют страницы, на которых наш сомнительный мемуарист докладывал о результатах своих новых исследований сооружения — предпринятых, как нам кажется, немедля, и на сей раз совершенных методично, при свете большого факела, — среди хаотичного нагромождения каменных глыб, о котором никто доподлинно не знал, представляло ли оно собой какое-то незавершенное сооружение, брошенное строителями из-за технических трудностей в тот момент, когда оно находилось в стадии первоначального эскиза, или, напротив, представляло собой руины сооружения, завершенного в срок, используемого по назначению, а позднее рухнувшего.
Во всяком случае, похоже на то, что в конце концов упрямый старик нашел проход, по которому можно было передвигаться (хотя и не без труда), приведший его к бетонированным помещениям, обширным и явно сооруженным недавно, но совершенно пустым: без сомнения, то были убежища, выдолбленные немцами в толще утеса во время последней войны, и предназначались они для хранения особо ценных боеприпасов или суперсекретного оборудования — быть может, самого главного элемента оборонительных укреплений Атлантического вала.
На серых стенах, грубо обработанных и недостаточно гладких для того, чтобы начертанные на них знаки получились достаточно четкими, виднеются многочисленные разнообразные надписи, сделанные готическим шрифтом, где мелом, где углем, а где и чем-то вроде красноватых чернил, но сегодня эти надписи разобрать практически невозможно, за исключением похабных рисунков, нанесенных руками неловких, неумелых художников, изображающих в основном разверстые вульвы в различных положениях, вроде тех, что можно увидеть во всех казармах мира.
