И в этой посетительнице из прошлого (она выглядит анахронизмом по отношению как к самому зданию, так и к его меблировке, а в особенности — к сотрапезникам), а также и в тех, кто ее окружает, человек с наметанным взглядом смог бы, однако, без особого труда опознать многих парижских писателей и художников, чьи лица время от времени появляются в газетах и на экранах телевизоров. Но не ради дебатов на литературные темы они, вероятно, собрались здесь, ибо все их внимание, похоже, сосредоточено на темно-рубиновом, с красновато-коричневым и рыжевато-золотистым отливом, цвете вина, только что поданного им дворецким во фраке, стоящим теперь немного в стороне от стола со слегка наклоненной полупустой бутылкой бордо в правой руке и сжимающим вокруг горлышка белую салфетку, словно бы готовясь вновь налить в бокалы драгоценную влагу и пристально наблюдая за молчаливыми участниками пира, из которых кое-кто уже зажал между двумя пальцами ножку хрустального бокала, чтобы заставить заиграть пурпурную „одежду вина“42 при различном освещении.
Спиной к открытому окну стоит мужчина с пышной шевелюрой седеющих кудрявых волос, каковой — судя по его положению, привилегированному и в то же время скромному, отстраненному, — является, должно быть, рассказчиком (что само по себе удивительно при его комплекции, скорее всего чувствительной к холоду); он рассматривает точно такую же бутылку, откупоренную, но еще полную, стоящую перед ним в ожидании своей очереди. Сей персонаж с забавной бородкой, свидетельствующей о его веселом, жизнерадостном нраве, улыбается, прочитав название вина, начертанное крупными прописными буквами над гравюрой, тщательно, в мельчайших подробностях воспроизводящей вид поместья, что раскинулось, пронизанное светом, упорядоченное и аккуратное вокруг его строгого, сурового жилища времен Людовика XIV: „Шато Лавю-Руссель“, за которым следует название продукта, данное по месту производства, выполненное красными, более мелкими буковками. В самом низу картинки значится: „А.Р. Грийе, владелец“. Чтобы заставить знатока вин позабавиться вместе со мной, я поворачиваю тяжелый цилиндр из зеленого стекла этой стороной к одному из спутников, сопровождающих меня в путешествии, П.Р., выдающемуся специалисту по XVIII веку, особенно в области погружения в различные пучины и бездныП12 (при наличии переворачивающихся мостов или при отсутствии оных), что сидит почти на противоположном конце стола, справа от меня. Сделав это движение, я замечаю на другой стороне бутылки, так сказать, на „спине“, второй белый прямоугольник меньшего размера, на котором рисунок выполнен в черном цвете, и запечатлена на нем схематичная карта виноградников, разбитых на косогорах, на правых, то есть на южных берегах Гаронны, Дордони и Жиронды.
Мы пьем вино, но маленькими глоточками, подолгу удерживая благодатную влагу во рту, с чувством, с толком, с расстановкой, сосредоточенно и серьезно, очарованные благородством окружающей обстановки и строгостью этикета всей церемонии. Вновь повернув бутылку этикеткой к себе, я еще раз медленно, странно медленно из-за отдаленности, опять проникаю в этот мир, наполненный сиянием ослепительного солнца, жужжанием насекомых, головокружительными ароматами, слишком сильными и потому пьянящими; я опять попадаю на полосу недавно обработанной земли между двумя рядами состарившихся виноградных лоз, откуда торчат многочисленные нежные зеленые побеги, которые вскоре уже будут нести на себе гроздья следующего урожая; я вновь иду к двойной лестнице с пятнами лишайника на ступенях, к широкому крыльцу с массивной, тяжеловесной балюстрадой и к четырем старинным, сооруженным в незапамятные времена белокаменным колоннам, стоящим у входа в сей храм, изобилующий многочисленными залами и покоями, где можно предаваться восторгу опьянения, тайных наслаждений и вожделения.
Девушка, сейчас совсем юная на вид, погрузилась в мечты. Она немного скучает или тоскует. Создается впечатление, что у нее, сидящей на диване цвета морской волны, неясная, смутная греза ни о чем, греза беспредметная постепенно образует в голове провал, пустоту, и эта пустота медленно затягивает, всасывает в себя ее оцепеневшее, онемевшее тело. Девушка смотрит прямо перед собой, на стоящий на стеклянном столике флакон с драгоценной жидкостью. Из-за тусклого света, из-за недостаточного освещения в эти предвечерние послеполуденные часы изображение перевернутого флакона на стеклянной поверхности столика — то есть отражение того же флакона, но только в перевернутом виде — кажется гораздо более четким и блестящим, чем сам отраженный предмет, как будто настоящий флакон утратил свою реальность, свое присутствие в пользу собственного отражения, находящегося на гладкой горизонтальной поверхности, за зеркалом, превратившимся в жидкую гладь.
