Внезапно ее словно озаряет шаловливая, совсем детская мысль: сейчас она возьмет и откроет отраженный флакон. А так как он перевернут вверх дном, стоит горлышком вниз, то, как только она вытащит черную пробку (которую из-за ее формы, стилизованного цветка нарцисса, можно было бы принять за обратное отражение изделия из хрусталя, но только в виде фотографического негатива), духи Преисподней польются и наполнят своим ароматом все отражение зеленой гостиной.
Она протягивает руку и видит, как в воде отражается движение ее собственной руки, тонкой, нервной, чуть расслабленной; вот рука, похоже, останавливается, замирает в сомнении на краю пропасти. Но вскоре тонкие длинные пальцы, действующие под влиянием слишком сильного искушения, сами собой отвинчивают черный лакированный колпачок. Внезапно до ее слуха доносится журчание ручья. Охваченная тревогой, девушка вскидывает голову, прислушивается. Уж не оставила ли она открытым кран, после того как приняла ванну? Прямо перед ней стена гостиной вдруг утрачивает четкие очертания, затуманивается. Там что-то движется, словно от дуновения горячего ветра. Она неторопливо поднимается с дивана и приближается к стене, чтобы прикоснуться к внушающему подозрения месту.
Но вместо обоев с изображением изящных, даже несколько вычурных побегов дальневосточного бамбука ее руки натыкаются на по-настоящему жесткие и крепкие стебли растений, которые она и раздвигает без особого труда. По другую сторону бывшей стены, около шалаша, используемого для засады, на берегу рукава заболоченной реки, совершенно неподвижно застыл охотник. Его лицо отливает бронзой, а взгляд его голубых глаз устремлен в том направлении, где вот-вот должна появиться дичь, идущая на водопой на закате дня. Указательный палец охотника уже лежит на спусковом крючке тяжелого ружья, чье дуло пока еще опущено и смотрит в землю.
Но вместо пантеры, которую он подстерегал, охотник видит молодую женщину в светлом легком платье; вид у девушки такой, будто она только что проснулась или вышла из роскошной и невероятной здесь, в этих условиях, ванной комнаты. Внезапно появившись в зарослях бамбука, она стоит и спокойно смотрит на него. Глаза у нее прозрачные и зеленоватые, цвета воды. Легкая ткань ее трепещущего одеяния, похожего на ночную рубашку, приобретает там, среди шелестящих под ветром узких вытянутых листьев точно такой же бледно-зеленоватый оттенок. Пожалуй, можно даже опасаться, как бы это видение не превратилось вновь в лесную лиану, которой она и была прежде.
Одновременно мужчина вдруг осознает, что его обволакивает причудливый, неведомый аромат, свежий, новый, тоже как бы „зеленый“, сильный, но нестойкий, летучий, словно запах незнакомого цветка, внезапно раскрывшегося на опушке леса. Дуло ружья, инстинктивно наполовину поднятое, медленно опускается. Отлитое из бронзы лицо смягчается, и губы трогает первый намек на улыбку.
Мужчина щурит глаза, потерянно вглядываясь в сине-зеленоватые глубины зеркала, расположенного прямо перед ним, над полкой из светлого мрамора в ванной комнате. На полке стоит флакон с драгоценной жидкостью, который она оставила как одновременно материальный и нематериальный знак своего присутствия, недавнего и скорого, покинув его, как она время от времени поступает по своему обыкновению, вдруг и непредвиденно, чтобы вернуться на свой остров, зеленый и таинственный, к плотоядным цветам с хищными венчиками, жестоким птицам и величественным, возбуждающим пантерам, при виде которых хмель ударяет в голову.
Итак, уж не находился ли этот остров в Эдеме? Быть может, то был один из островов архипелага Фиджи? Если только это не Прален на Сейшелах, где растет бесстыдная кокосовая сейшельская пальма, которая, кстати, не относится к роду собственно
