Романески полностью

Возьмем несколько примеров наудачу. Если кто-то отыскал в небе облако, формой похожее на лошадь, — этому сравнению еще можно не придать значения, отнеся его к простому описанию. Но когда говорят о «несущемся галопом» облаке или о его «разметавшейся гриве», это уже не совсем невинно. Ибо если у облака (или волны, или холма) имеется грива, а дальше — грива жеребца «мечет стрелы», а стрела и т. д., то подобные образы заставляют читателя покинуть мир форм и погрузиться в мир смыслов. Ему предлагается найти между волной и конем общие глубинные черты: порыв, гордость, мощь, неприрученность… Идея некой природы неизбежно приводит к идее общей для всего, то есть высшей, природы. Идея внутренней сущности (intériorité) всегда приводит к идее выхода за пределы своей сущности (dépassement).

И вот пятно понемногу расползается: от натянутой тетивы к коню, от коня к волне — и от моря к любви. Общая природа вновь не сможет быть ничем иным, кроме извечного ответа на единственный вопрос нашей греко-христианской цивилизации. Передо мной Сфинкс, он вопрошает меня. Мне не нужно даже пытаться понять его загадку. Есть только один возможный ответ, единственный ответ на все: человек.

Нет и нет.

Есть разные вопросы и разные ответы. Человек всего лишь — с его собственной точки зрения — единственный свидетель.

Человек смотрит на мир, и мир не отвечает ему взглядом. Человек видит вещи, и теперь он замечает, что может расторгнуть метафизический пакт, который когда-то заключили за него другие, и тем самым избавиться от порабощения и страха. Может или, по крайней мере, сможет однажды.

Это не значит, что он отказывается от всяких контактов с окружающим миром. Напротив, он согласен использовать его в материальных целях. Орудие в качестве орудия никогда не обладает никакой глубиной; орудие — это исключительно форма и материя и еще — назначение.

Человек берет молоток (или выбирает камень) и забивает им кол. Пока его используют, молоток (или камень) — это только форма и материя: вес, ударяющая поверхность, противоположный конец, за который можно его держать. Потом человек кладет орудие рядом с собой. Если в нем больше нет необходимости, молоток становится вещью среди других вещей: вне употребления он лишен всякого смысла.

И это отсутствие смысла уже не ощущается сегодняшним (или, может быть, завтрашним) человеком как утрата, не заставляет его страдать. Отныне эта пустота не вызывает у него никакого головокружения. Его сердце не нуждается больше в бездне, где могло бы найти себе приют.

Ибо, отвергая общность, он отвергает вместе с тем и трагедию.

Трагедию можно здесь определить как попытку использования (récupération) дистанции между человеком и вещами в качестве новой ценности; это испытание, в котором победа состоит в том, чтобы оказаться побежденным. Трагедия — последнее изобретение гуманизма, сделанное с целью ничего не упустить: поскольку согласие между человеком и предметным миром признано наконец иллюзорным, гуманист спасает свои владения, немедленно выдвигая новую форму солидарности: сам раскол якобы ведет прямиком к искуплению.

Речь опять идет о своего рода общности, но страдальческой, словно бы рождающейся в каждый данный момент и неизменно отодвигаемой на потом; ее действенность пропорциональна ее недостижимости. Это изнанка, ловушка и — фальсификация.

В самом деле, былое единство разительно извратилось: перестав быть поиском блага, оно стало благословением зла. Нас хотели бы заставить видеть надежнейший залог нашего спасения в таких случайностях нашего существования, как горе, поражение, одиночество, вина, безумие. Мы должны принять эти бедствия, но не согласиться с ними; питать их в ущерб себе, не переставая с ними бороться. Ибо трагедия не предполагает ни уверенного «да», ни решительного «нет». Она — сублимация некоего различия.