Изучение со студентами собственных романов и фильмов — это, без сомнения, часть того, что здесь называют термином «исполнительские искусства», то есть изучение сценических искусств, искусства живого, непосредственного представления и исполнения. Автор должен не только полностью примириться со своими творениями и взять на себя за них ответственность — что уже само по себе чудовищно трудно — и держать лишь очень малую дозволенную «критическую дистанцию» по отношению к картинам и текстам, созданным им лет двадцать назад (дистанцию самую малую, незначительную, ничтожную, пожалуй, в конечном счете сравнимую с той, что держит хороший театральный актер по отношению к драме, в которой он играет), но ему нужно еще продемонстрировать перед всеми внешний вид, вполне соответствующий установленному стандарту профессии, то есть его лицо непременно должно походить на лицо настоящего писателя, соответствовать стереотипу.
Кстати, столь же мучительная, приводящая в замешательство проблема встает сегодня перед каждым романистом, эссеистом и философом. Всякое написанное им произведение вскоре окажется под двойным взглядом общества, вернее, не всего общества, а того, что называют «светом». И его самого, и его творчество станут рассматривать с двух точек зрения, смехотворных, ничтожных, но в то же время чрезвычайно важных: с точки зрения наличия фотогеничного, заметного, не искаженного объективом лица и с точки зрения умения говорить перед микрофоном. Для человека, привычного к перу, бумаге, помаркам, подчисткам, тишине и одиночеству, в том, что его постоянно ставят либо у рампы, под слепящим светом прожекторов, либо перед микрофонами, есть нечто возбуждающее и раздражающее. Его раздражает и злит то, что он видит себя уменьшенным до размера фотографии на обложке книги (или кассеты), что он слышит свою болтовню по радио или по телевизору, читает изложение бесед с самим собой в газетах. Ему хочется кричать всем этим любителям-читать-книги-по-диагонали, всем этим рассеянным, невнимательным слушателям-зрителям: «Я обращаюсь к вам через мои произведения, так что не уделяйте слишком много внимания моей бороде, мимике, причудам и каламбурам. Оставьте вашу глупую надежду вдруг увидеть меня более искренним, более интересным, с более яркой индивидуальностью, более правдивым в этих второпях взятых и данных интервью (еще более фальсифицированных, если они воспроизведены в прессе, потому что они ко всему прочему утратили открытость и легкость живого слова), чем вы найдете меня на страницах, созданных медленно, с трудом и великим тщанием». Автор — это существо, у которого нет лица, существо, чей голос может быть услышан только через написанное им, существо, «не находящее своих собственных слов».
Ролан Барт, страдавший гораздо более меня от этой ситуации говорящего животного, выставленного в витрине, от ситуации, которую словно специально зарезервировали для писателей в нашем обществе, как-то обратил мое внимание за несколько лет до кончины, что мне в подобном положении сравнительно повезло: «Ты, по крайней мере, так сказать, поддерживаешь хорошие отношения с твоим первоначальным образом, то есть сам себе не противоречишь, и в этом состоит главное отличие между нами». И это было достаточно верно, и, кстати, именно это значительно облегчило мне многое, когда я с почти мессианским энтузиазмом согласился принять предложение Тома Бишопа: «обращать в свою веру», то есть читать курс лекций для студентов и лиц, уже имеющих ученую степень, для молодых преподавателей его континента. Барт говорил, что, когда он преподавал, он очень остро ощущал некую тревогу, даже угрозу, ибо он не мог переносить переполненных аудиторий, в которых студенты в силу сложившихся обстоятельств оказывались не только по бокам от него, но и почти у него за спиной и могли не только смотреть на него, но и пристально наблюдать за ним в свое удовольствие, и это при том, что он сам их не видел.
