Остерман ещё в 1728 году делился с Минихом, что «образ жизни, который принуждают вести молодого государя, очень скоро приведёт его к могиле». Австрийский и испанский послы обязательно оповещали свои дворы о любом недомогании императора; в их сообщениях можно найти указания на усталость и болезненный вид Петра II зимой 1729/30 года. С другой стороны, незадолго до смерти царь был здоров и даже совершил двухдневную поездку за город. Возможно, Петра хотели удержать дома, но он всё-таки вырвался из-под опеки своих новых «родственников» и простудился во время катания. Неизвестно, каким образом и от чего его лечили. Во всяком случае, эта смерть была неожиданной и сразу нарушила хрупкую стабильность в «верхах».
Трудно, конечно, говорить о политическом курсе страны, на престоле которой сидел ребёнок, к тому же не отличавшийся примерным поведением. Но как бы ни оценивать этот короткий период российской истории, нельзя не заметить, что, несмотря на бездействие, а порой и скрытое противодействие «верхов», новые явления во всех сферах общественной жизни неудержимо пробивали себе дорогу — Россия входила в свою Новую историю и своё Возрождение. Господство крепостничества, консервативные традиции, грубая роскошь двора лишь сильнее оттеняли достигнутые успехи — развитие производства на современных заводах и «коммерции», экспериментальную науку. Рядом с кабаками и застенками Антиох Кантемир сочинял первые сатиры и переводил «Разговоры о множестве миров» француза Фонтенеля, а вернувшийся из Сорбонны Василий Тредиаковский готовил реформу русского стихосложения и издавал первую в России любовно-галантную повесть «Езда в остров Любви».
Трудно сказать, каким мог бы стать повзрослевший Пётр II. Однако в глазах многих его подданных он навсегда остался «добрым царём». Печальная судьба мальчика-императора отразилась в народных песнях:
Ах ты, дедушка родимый,
Меня ты покидаешь!
Кому царство оставляешь?
Мне ли царство содержать?
Господа ныне большие Изведут меня в минуту...
М. М. Щербатов
Времена Анны Иоанновны (1730—1740) были не самыми гуманными; но когда в России они были иными? Особых оснований для того, чтобы быть нежной и ласковой, императрица не имела. Племянница Петра I, нелюбимая дочь вдовы его старшего брата Ивана Алексеевича, царицы Прасковьи Фёдоровны Салтыковой, не рассматривалась в качестве наследницы трона, росла в подмосковном Измайлове и стала первой за время существования династии русской принцессой, которой, вопреки традициям московского двора, предстояло отбыть в чужие края. После полтавской победы Пётр I решил выдать племянницу замуж за молодого курляндского герцога. Её согласия никто и не думал спрашивать — Анна стала очередной и не самой важной ставкой во внешнеполитической игре царя.
По воле дяди семнадцатилетняя Анна в октябре 1710 года была обвенчана с герцогом маленькой, но пока независимой Курляндии (южной части современной Латвии) Фридрихом Вильгельмом. На свадьбе Пётр усердно «трактовал» жениха — по выражению самого царя, «до состояния пьяного немца». От этого или от каких других хворей герцог скончался на пути домой, и Анна осталась вдовой. Прав на управление страной она не имела (герцогом стал дядя покойного Фердинанд), но Курляндия должна была оставаться в сфере влияния России; Пётр распорядился отправить молодую вдову вместе с маленьким двором в столицу герцогства Митаву «ради резиденции её». Племяннице выделили несколько имений, которыми ведал её обер-гофмейстер Пётр Михайлович Бестужев-Рюмин.
Вдовствующая герцогиня оказалась бедной родственницей, которой поначалу даже негде было жить. Анна вечно нуждалась в деньгах, но терпела. В письмах «батюшке-дядюшке»
Петру и «матушке-тётушке» Екатерине она посылала поздравления с церковными и семейными праздниками, справлялась о здоровье и иногда жаловалась:
