Возвращение из динамично развивавшегося Петербурга в среду старой русской знати с её неторопливым образом жизни, обычаями и представлениями означало в глазах многих современников принципиальный отказ от продолжения политики Петра Великого. Австрийского посла не без основания тревожило то, что вельможи, переехав в Москву, могут перестать «заботиться о флоте и войске, и вновь завоёванные провинции окажутся подвергнутыми крайней опасности». Долгоруковых же иноземцы часто называли «национальной партией».
Единодушное мнение иностранных дипломатов выразил испанский посол де Лириа: «Всё идёт из рук вон плохо; император не занимается делами и не хочет о них слышать. Жалованье никому не платят, и Бог весть, что станется с казной его величества. Ворует каждый, кому не лень. Все члены Верховного совета больны и по этой причине в этом собрании — душе здешнего правительства — заседаний не происходит. Все подчинённые отделы также прекратили свою деятельность. Раздаются бесчисленные жалобы, каждый творит, что ему вздумается. И никто не думает помочь в беде, кроме Остерма-на, который не может один всюду поспеть. Мне кажется, что почва вполне созрела для революции...» Но действительно ли всё так стремительно переменилось? Как увидеть за дворцовыми распрями и министерской неразберихой реальную жизнь послепетровской России и обычных людей с их повседневными проблемами и мыслями о своём житье-бытье?
Страна продолжала более или менее успешно «пожинать плоды» преобразований Петра Великого. Многие меры нового царствования — частичное «прощение» подушной подати, разрешение свободного устройства горных заводов в Сибири, вольной продажи табака, соли, поташа, право вывозить товары за границу не только через Петербург, «вексельный устав» и прочее «увольнение коммерции» — были жизненно необходимы стране. Некоторое ослабление полицейского режима, замедление деятельности бюрократических канцелярий, отсутствие войн и рекрутских наборов были желанной передышкой для мужиков, которые вполне искренне могли благодарить за это Петра II.
Однако по-прежнему существовала огромная армия, несмотря на роспуск по домам в 1727 году трети солдат и офицеров из дворян. Сохранялся и боеспособный флот. Русские дипломаты готовились принять участие в Суассонском конгрессе, где предполагалось осуществить «генеральное примирение» европейских держав. А на далёкой восточной границе Савва Лукич Владиславич-Рагузинский только что заключил Кях-тинский договор с Китаем о торговле и границах и спешил доложить в Москву: «Могу я ваше императорское величество поздравить с подтверждением дружбы и обновлением вечного мира с китайским императором». Весной 1728 года в Москву пришёл китайский караван с драгоценным фарфором. В Охотске, единственном русском порту на Тихом океане, весной 1728 года готовилась отправиться к северо-восточной оконечности Азии, чтобы проверить, «где оная сошлась с Америкой», экспедиция Беринга.
Основанные Петром I училища продолжали свою деятельность, несмотря на скудость отпускаемых средств и суровые порядки. По ведомости 1729 года в московских Спасских школах обучалось всего 259 человек. Из них «бежали на Сухареву башню в математическую школу в ученики 4... из философии бежал в Сибирь 1, из риторики гуляют 3, из пиитики 2». В Холмогорах юный Ломоносов уже открывал «врата своей учёности» — учебники грамматики и арифметики...
Дневник украинского полковника Якова Андреевича Марковича за 1728—1729 годы постоянно фиксирует в обыденной жизни Москвы детали нового быта: в Грановитой палате устраивались ассамблеи, на улице можно было зайти в «кофейный дом», а о новостях из Лондона, Парижа, Вены и даже Лиссабона прочитать в газете, приходившей из Петербурга с месячным опозданием. В повседневный обиход вошли «Канарский цукор», кофе по 20 алтын за фунт; а вот чай был ещё дорог (фунт стоил целых шесть рублей) и несоизмерим по цене с икрой (пять копеек за фунт). Обыватель мог развлечься карточной игрой «шнип-шнап» (немецкая колода стоила восемь копеек). Для любителей более серьёзных занятий продавались учебники (первый отечественный курс истории, «Синопсис», стоил 50 копеек), «Политика» Аристотеля, «книжка об орденах» и «коронные конституции» Речи Посполитой. Можно было приобрести в тележном ряду «английскую коляску», купить слугам «немецкие кафтаны» по 2 рубля 25 копеек, а для самих хозяев — китайские фарфоровые чашки (по 50 копеек), «померанцевые деревья с плодами» (пять рублей) и приборы
