Царствование Ивана Антоновича было признано незаконным, поскольку Миних, Остерман и кабинет-министр регентши М. Г. Головкин вместе с ней самой «насильством взяли» управление империей в свои руки, в то время как «принц Иоанн» и его родственники «ни малейшей претензии и права к наследию всероссийского престола ни по чему не имеют». Елизавета и её министры решили вычеркнуть предшествующее царствование из истории.
Власти и раньше уничтожали отдельные документы (например, в 1727 году манифест по делу царевича Алексея); теперь же правительство Елизаветы решило устранить всю информацию о предшественнике. С 1741 года изымались из обращения монеты с его изображением, публично сжигались печатные листы с присягой, а с 1743-го началось систематическое изъятие манифестов, указов, церковных книг, паспортов, жалованных грамот и прочих официальных документов с упоминанием свергнутого императора и правительницы.
В церковных проповедях евангельские образы и риторические обороты убеждали паству в законности власти Елизаветы как преемницы дел отца и защитницы веры от иноземцев. В образе последних представали Миних, Остерман и другие «эмиссарии диавольские», которые «тысячи людей благочестивых, верных, добросовестных, невинных, Бога и государство весьма любящих втайную похищали, в смрадных узилищах и темницах заключали, пытали, мучали, кровь невинную потоками проливали», назначали на руководящие должности иноземцев, а неправедно нажитые деньги «вон из России за море высылали и тамо иные в банки, иные на проценты многие миллионы полагали».
Министры и вельможи «прежнего правления» были осуждены и отправлены в ссылку. Своих приверженцев Елизавета щедро наградила: в 1742—1744 годах в раздачу (включая возвращение конфискованных вотчин прежним владельцам) пошла 77 701 душа.
Из своих защитников-гренадеров Елизавета 31 декабря 1741 года создала Лейб-компанию — привилегированное воинское соединение телохранителей. Сама императрица числилась её капитаном, принц Гессен-Гомбургский — капитан-поручиком, Грюнштейн — прапорщиком; прочие офицерские должности в этой «гвардии в гвардии» получили самые близкие к императрице люди: А. Г. Разумовский, М. И. Воронцов, братья П. И. и А. И. Шуваловы. Сержантами, капралами и вице-капралами стали наиболее активные заговорщики. Все лейб-компанцы простого происхождения получили дворянство, им были составлены гербы с девизом «За верность и ревность» и пожаловано каждому по 29 крепостных душ. Лейб-компанцы, постоянно сопровождавшие императрицу в поездках и дежурившие во дворце, были убеждены в своём особом положении. Гренадеры буянили, резались в карты, пьянствовали и валялись без чувств на караулах в «покоях» императрицы, приглашали туда для угощения «неведомо каких мужиков»; гуляли в исподнем по улицам, устраивали грабежи и дебоши; могли потребовать, чтобы их принял фельдмаршал, или заявиться в любое учреждение с указанием, как надо решать то или иное дело. Их жёны считали своим правом брать «безденежно» товары в лавках.
Современники утверждали, что Елизавета «была набожна без лицемерства и уважала много публичное богослужение», что, впрочем, не мешало ей наслаждаться жизнью. Она строго соблюдала посты, исполняла церковные обряды, заботилась о строительстве новых храмов; по её инициативе был основан Воскресенский Новодевичий Смольный монастырь. Совершая пешком паломничество из Москвы в Троицу, Елизавета тратила недели, а иногда и месяцы на то, чтобы пройти 60 вёрст. Утомившись, она доезжала до очередного путевого дворца в экипаже, но на следующий день начинала движение с того места, где прервала его накануне; в 1748 году поход на богомолье занял почти всё лето.
Осуждение и шельмование деятелей свергнутого правительства сопровождалось раздачей милостей: была объявлена очередная амнистия, «сложены» штрафы «за разные неисправлении», уменьшена на десять копеек подушная подать на 1742 и 1743 годы, прощены «доимки» за 1719—1730 годы, ликвидирована и сама Доимочная комиссия. На несколько дней, судя по протоколам, сыскное ведомство замерло — прекратились допросы и пытки, — но потом продолжило обычную работу в прежнем составе и с прежним жалованьем.
С точки зрения императрицы, принятых мер было довольно для благоденствия подданных. Можно было заняться устройством собственного счастья. Влюбчивая и капризная государыня ещё не успела проникнуться свойственными веку Просвещения рационализмом и благодушием к слабостям и была по-дедовски набожна; всё же краткие «любы телесные» — это одно, а многолетнее «блудное» сожительство — другое.
