«...государыня матушка от Господа Бога отступилась... она живёт с Алексеем Григорьевичем Разумовским, да уже и робёнка родила, да не одного, но и двух — вить у Разумовского и мать-та колдунья. Вот как государыня изволила ехать зимою из Гостилицкой мызы в Царское Село и как приехала во дворец и прошла в покои, и стала незнаемо кому говорить: “Ах, я угорела, подать ко мне сюда истопника, который покои топил, я ево прикажу казнить!” И тогда оного истопника к ней, государыне, сыскали, который, пришед, ей, государыне, говорил: “Нет, матушка, всемилостивая государыня, ты, конечно, не угорела”; и потом она, государыня, вскоре после того родила робёнка, и таперь один маленькой рождённый от государыни ребёнок жив и живёт в Царском Селе у блинницы, а другой умер, и весь оной маленькой, который живёт у блинницы, в неё, матушку всемилостивую государыню, а государыня называет того мальчика крёстным своим сыном, что будто бы она, государыня, того мальчика крестила и той блинницы много казны пожаловала»22.
В глазах солдат и городской черни императрица стала «своей», что в немалой степени способствовало разрушению в сознании народа представлений о сакральности самодержавия. Рядовой личной охраны государыни, лейб-компанец Игнатий Меренков мог по-дружески позавидовать приятелю, гренадеру Петру Лахову: тот «с ея императорским величеством живёт блудно». «Каких де от милостивой государыни, нашей сестры бляди, милостных указов ждать?» — сомневались жёнка Арина Леонтьева с подругами не слишком строгих нравов в сибирском Кузнецке. Про неё же «с самой сущей простоты» сложили непристойную песню, которую прямо в тюрьме при Сибирской губернской канцелярии распевал, сидя на нарах, шестнадцатилетний Ваня Носков:
Государыню холоп Подымя ногу гребёт.
В петербургской богадельне ту же актуальную тему обсуждала одна из самых пожилых «клиенток» Тайной канцелярии — 102-летняя Марина Фёдорова. Даже на границе «польские мужики» Мартын Заборовский с товарищами могли себе позволить пожелать: «Кабы де ваша государыня была здесь, так бы де мы готовы с нею спать», — за что получили от российских служивых «в рожу».
Придворный унтер-экипажмейстер Александр Ляпунов не был снисходителен к слабостям императрицы: «Всемилостивейшая де государыня живёт с Алексеем Григорьевичем Разумовским; она де блядь и российской престол приняла и кляла-ся пред Богом, чтоб ей поступать в правде. А ныне де возлюбила дьячков и жаловала де их в лейб-компанию в по-рутчики и в капитаны, а нас де дворян не возлюбила и с нами де совету не предложила. И Алексея де Григорьевича надлежит повесить, а государыню в ссылку сослать».
Образ жизни царицы смущал строгих моралистов и после того, как «случай» Разумовского миновал. В 1749 году его в постели сорокалетней государыни сменил восемнадцатилетний Иван Шувалов. Судя по всему, стареющая женщина пыталась остановить неумолимое время. Во дворце каждую неделю проходили балы и любимые государыней маскарады, на которые она любила являться в мужском костюме, одетая то французским мушкетёром, то голландским матросом. Будущая Екатерина II — в те годы жена наследника престола — отмечала: «...мужской костюм шёл вполне только к одной императрице. При своём высоком росте и некоторой дюжести она чудно хороша в мужском наряде. Ни у одного мужчины я никогда в жизнь мою не видела такой прекрасной ноги: нижняя часть ноги была удивительно стройна. На неё нельзя было довольно налюбоваться». Кавалерам, соответственно, приходилось без особого удовольствия переодеваться в дамское платье.
