Телегин просто извелся, ежедневно отрывая от своего сердца по отборному школьному жеребцу. Ерофеича, лидера сармовчан, он возненавидел и не стеснялся свои чувства демонстрировать. Николай Константинович держал себя со всеми одинаково ровно и приветливо, хотя и кипел в глубине души от гнева на меркантильность дремучих деревенских жителей. Единственный, кому все было нипочем – это Алексей. Ему как жертве болота выделили отдельный номер люкс – обзорную кабину одной из фур. Там он и поселился вместе с Софи. Кабина беспилотника предназначалась для наблюдателя за грузом и была оборудована эргономичными кушетками из антибактериальной ткани, небольшим карбоновым столиком, мини-версией Самобранки и плоским телевизионным экраном. Скатерть и монитор сейчас не работали, а вот кушетки и столик никуда не делись. «И зачем я, дурак, на инженера столько лет учился? – часто приговаривал Алексей, подкладывая вторую подушку себе под голову. – Елки-фурки! Надо было экспедитором-дальнобойщиком устраиваться сразу после гимназии. Путешествовал бы по стране бесплатно, лопал бы свежую яичницу из Самобранки, смотрел бы «Пляжных амазонок» и в ус бы себе не дул. Точнее, в бороду». Софи вздыхала, глядя на русую швабру, захватившую лицо любимого, и ставила на столик вазу со свежими цветами. В их домике на колесах всегда восхитительно пахло летом и счастьем, и Николай Константинович любил бывать там по вечерам, спасаясь от отчаянного одиночества. Ему вроде и стыдно было мешать счастливой парочке, но Алексей и Софи встречали его улыбками, не давали почувствовать себя обузой.
– Так что с лошадочками, батюшка? – загудел Ерофеич из глубин своего потрепанного овечьего тулупа времен князя Владимира Рюриковича. Пахло от тулупа так, словно он с тех самых времен и не стирался. – Прибавишь?
– Ну считайте сами, дорогой господин Ерофеич, – рассудительно сказал Николай Константинович, стараясь не дышать носом. – Шесть лошадей мне нужно оставить, чтобы на лебедках поднимать вагоны вверх, строить стену. Нам тут жить еще сто тридцать дней, а лошадей у меня осталось – сколько, господин министр?
– Четыреста семьдесят, черт возьми, всего четыреста семьдесят, – мрачно ответствовал Телегин, ковыряясь в кислом салате.
– Получается, я никак не могу отдавать вам по пять лошадей в день. Давайте остановимся на двух, – предложил Николай Константинович.
– Четыре, – буркнул Ерофеич. Телегин сардонически расхохотался.
– Три – и договорились.
– Вы серьезно?! – страдальчески воскликнул Телегин. – Без ножа режете, Николай Константиныч!
Но экс-император уверенно протянул старосте руку. Ссориться с местным населением было нельзя.
Ерофеич неохотно пожал ладонь экс-императора. Потом демонстративно вытер руку о полу грязного тулупа и мстительно сказал:
– Дроля матушка Мелисса Карловна дала бы и пять лошадочек.
– Что? – очнулся Николай Константинович. Ему послышалось, или из этой нечесаной бороды и правда прозвучало имя его любимой? Именно в тот момент, когда он усиленно не думал о ней?
– Мы с матушкой Мелиссой ведаем друг друга, – Ерофеич был явно доволен произведенным эффектом. – Я ее тулупом своим укрывал в стужу лютую.
– Что? – беспомощно повторил Николай Константинович. Он не понимал, что происходит.
– Госпожа Майер приезжала в Долину вулканов этой зимой, уговаривала этих негодяев не препятствовать возведению ветровой дамбы, они же тут строителей с ума посводили, – пояснил Телегин, испепеляя Ерофеича взглядом. – А этот ухарь посмел накинуть на плечи Мелиссы Карловны свой мерзкий тулуп. Она на заседании правительства рассказывала про его наглые проделки.
Николай Константинович заставил себя промолчать и стал смотреть на отражение паруса платформы в золотистой воде. Алексей барахтался в отражении, как фотон, который попался в солнечную ловушку.
– Леля, ну хватит уже, – ласково сказала Софья, когда он в очередной раз вынырнул на поверхность. – Иди к нам, я княженики в лесу набрала, меня студенты-биологи научили. Вкусно! Давай, а то тут господин Блюментрост к корзинке основательно присоседился.
– Должен же я себя чем-то утешить, – оправдался Мустафа, – это у вас, моя милая, и любовь, и ягоды, а у меня – ни парящих вагонов, ни шоколада.
– А ты уже восхитилась моей молодецкой удалью? – строго спросил мокрый Алексей, подтягиваясь к бортику платформы.
– Мы все, все восхитились, милый. Правда, пап?
– Такую бы энергию – да на магнит наш пустить, инверсия сразу бы и произошла, – усмехнулся Николай Константинович. – Не пришлось бы тогда нам тут заниматься бурением тоннеля в адские глубины.
