Светлана запаздывала. Тени стали сгущаться. Что-то таинственное совершалось вокруг. Странно коротко кричали чайки. Широкая серая тень шла от противоположного берега через гладь реки, гася блики. На середине реки у замигавшего зеленого огонька в неподвижной воде волшебно покачивалась лодочка бакенщика. И непонятно, откуда брались тихие волны, набегавшие на песчаный плес под окном. В доме тоже все было полно прекрасной таинственности. В кухне что-то слабо позвякивало. По всему дому, редко ступая, ходили на цыпочках озабоченные гномы. На почерневшей дощатой перегородке, отделяющей Гришину комнату, в медном отблеске уже невидимого солнца проступали древние лики с круглыми скорбными очами.
Наконец Гриша увидел в окно Светлану. Она появилась высоко в лиловом небе на краю обрыва. На миг задержалась там. Закинула за голову руки. Видно, залюбовалась закатом. Стала не спеша спускаться в заросшую балочку, выходившую к реке у самого их дома.
Гриша с облегчением отодвинул стопку бумаги, потянулся за галстуком.
— Девять часов! — ворочаясь на полу за перегородкой, простонал Петр. — Убить мою сестру мало!
— А ты бы… с гузна бы… снялся бы… вышел навстречу, — заворчал из кухни дед.
— Пускай лежит, пускай отдыхает, чего пристал! — тотчас заговорила нараспев Зинаида Федоровна.
Дед чем-то загремел и стал кряхтеть и чертыхаться. Петр зашлепал босиком по полу и вдруг завопил в ужасе:
— А рубашка? Мать! Рубашка-а!..
— Сейчас, сейчас, пуговицу пришиваю!
Светлана торопливо простучала каблуками по лестнице и с порога объявила:
— Не ругаться! Внеочередной педсовет. Умираю от голода.
— Ну вот, теперь кушать! — плачущим голосом сказал Петр. — Гриша, кончай писать!
Гриша тщательно повязал галстук и вышел из комнаты. Оглаживая на длинном и худом Петре рубашку, маленькая, толстенькая Зинаида Федоровна смешно тянулась вверх, приседала и непрерывно квохтала:
— Ох, горе мое, ох, наказание!..
Петр натянул пиджак на костлявую спину и внезапно обмяк, опустился на стул и сказал упавшим голосом:
— Толкаете вы меня, мама…
Зинаида Федоровна даже покраснела от возмущения.
— Что же, я до самой смерти буду на тебя стирать да готовить?!
— Так вы только для этого… Могу и уехать!
— Спасибо, дождалась! — сказала Зинаида Федоровна и заплакала.
— Не смей матери грубить! — закричал дед, наступая на Петра и подтягивая вечно сползающие штаны. — Сосунок! Недотепа! Дармоед!
Светлана выскочила из кухни и, дожевывая, потащила Петра к выходу.
Едва они свернули к реке, их обступила теплая, глухая мгла. Освещенные окна Дьяковки, вытянувшейся вдоль берега, точно повисли в воздухе на разной высоте. Впереди смутно маячила фигура Петра. Шли молча. Гриша споткнулся, остановился, не понимая дороги.
— Держитесь за меня, — сказала откуда-то Светлана. И он тотчас ощутил в своей руке тонкие холодные пальцы. Осторожно сжал их, с жалостью осязая каждую косточку.
Внезапно они очутились перед сплошным высоким забором. Светлана осторожно высвободила руку.
— Постойте здесь, сейчас приведу. — Шагнула вперед и исчезла.
Подождали несколько минут. Неподалеку негромко тявкнул пес. Тишина.
— Дурацкое положение! — виновато сказал Петр.
Гриша собрался ответить, но обнаружил, что рот у него растянут блаженной улыбкой.
— Все нормально, Петя! — сказал кто-то Гришиным голосом. — Брак — это гражданский договор. И больше ничего.
— Понятно… — не сразу отозвался Петр. — Но, знаешь, живой человек… У каждого свое…
— Мистика! — бодро продолжал Гришин голос. — Раньше жили в стаде как в стаде. А стали превращаться в людей, заметили, что в отношениях между самцом и самкой присутствует не одно физическое влечение. Еще что-то. Но что? Конечно, они не могли разобраться — дикость, невежество, боги, религия. И ударились в мистику. Наворотили вокруг Любви черт те что: духовная, неземная, волшебная… А так как этого понять невозможно, то стали страдать. Приятно! Стихи можно писать. Романы.
— Но ведь что-то же и вправду есть…
— Целесообразность! — торжествующе гремел Гришин голос. — Целесообразность с точки зрения интересов общества. Как обязательное условие сохранения вида! Только целесообразность. Это и есть единственный критерий нравственности. Нравственно то, что полезно для общества. А обществу полезно, чтобы брак двух индивидуумов стоил ему как можно меньше и давал как можно больше.
— Ты что же, экономику подводишь? — удивился Петр.
— А как же! В конечном счете решает экономика! И когда брак целесообразен в этом высшем смысле, у супругов есть чувство удовлетворения и физического и духовного. А это и есть Любовь!
— Конечно, — грустно сказал Петр, — у Ворониных пустует дом… Служим с ней вместе. Целесообразно.
В том, что говорил голос, Гриша узнавал те самые мысли, которые сегодня весь день ускользали от него и не ложились на бумагу. Но и голос и слова жили где-то вне его, а он, как посторонний, слушал и неизвестно чему улыбался.
Послышались неясный говор, шаги, снова беззлобно тявкнул пес, и от забора отделились две женские фигуры.
— Здравствуйте, — низким, грудным голосом сказала Лена. — На посиделки? — и грубо рассмеялась.