Краешком сознания Гриша отметил: очевидно, она знает, зачем ее вызвали. Но он все еще пребывал в блаженном состоянии раздвоенности.
— Садитесь, коли пришли, — сказала Лена.
И Гриша тотчас же увидел в темноте светлую скамью на вкопанных столбах. Они чинно уселись рядком. Лена, Петр, Гриша, Светлана.
Скамья была коротка, и Гриша изо всех сил сжимался, чтобы не мешать Светлане. Но он мешал. Он ужасно мешал. Вероятно, только чтобы не свалиться, она не отодвигалась.
А колдовство между тем продолжалось. Из темноты выдвинулась освещенная изнутри густая, перепутанная трава. И сразу далеко внизу на черной воде засверкала рыбья чешуя. И вот уже показался тот лесистый берег, черный, лохматый. Звезды в небе не померкли, но уменьшились в размерах и отступили на задний план, в глубину. И тогда наконец Гриша заметил кусочек луны, высунувшийся из-за крыши. Точно она не имела никакого отношения ко всем этим чудесам и сама вылезла полюбоваться.
Теперь уже простор вокруг до краев был залит фосфорическим светом. Лица у всех четверых были белые, и блестящие глаза казались черными.
— В молчанку поиграем? — бесстрастно сказала Лена.
— Сегодня новую программу обсуждали, — оживленно сказала Светлана. — На литературу опять сократили часы!
— А к нам новый директор едет… — неопределенно протянул Петр, и было непонятно, хорошо это или плохо.
— Давайте прогуляемся! — сказал Гриша, вспомнив наконец, что нужно создать условия, и порываясь встать. Но почувствовал, как Петр мертвой хваткой впился в его колено, и остался.
На реке показался весь в огнях прогулочный катер из Рязани. Донеслись звуки джаза. Было похоже, что там царит невиданное веселье, что там множество счастливых людей, которым так далеки и эти темные, грустные берега, и люди, живущие в этих глухих деревушках…
— Каждый вечер крутят одну и ту же пленку! — с раздражением сказал Петр.
Лена стремительно поднялась, отошла к обрыву. Постояла, крикнула не оборачиваясь:
— Рыжков, а третий лишний!
Петр встал и как-то через силу, будто против ветра, двинулся к ней.
Двойственное чувство у Гриши исчезло. Теперь он весь был тут. В точке, которой касалось ее плечо. В этой точке было две тысячи градусов. Он глубоко и жадно вдыхал сырой речной воздух. Вдруг заметил, что они со Светланой дышат в такт, что стоит одному задержать вздох, как замирает другой. И тотчас же сердце у него сжалось и запрыгало в горле.
— Создаем условия! — чуть слышно сказала Светлана, в голосе ее трепетал смех.
Четверо замерли. Точно над пропастью. Точно от одного слова или движения взорвется ядерный заряд этой тишины.
Луна уже стояла высоко. Далеко вокруг ясно были видны черные перелески, сизые дымящиеся поляны. Вся река холодно блестела жестью.
— Что, женишок, заробел? — громко сказала Лена.
— Придумаешь тоже… — промямлил Петр.
Он угловато, как заводной, поднял руку, согнул в локте, положил ладонь ей на плечо. Она не пошевелилась. Так они простояли долго.
— Знаешь что, — во весь голос сказала Лена, — держи ты свои руки при себе!
Петр так же неловко принял руку.
— Иди-ка ты домой, Рыжков. Надоело!..
Петр как-то странно потоптался, зачем-то стал обрывать листья на кустах. Потом нетвердо, точно пьяный, пошел к скамье, вгляделся в лица сидящих.
— А ну вас!.. — сказал со злостью и горечью и неожиданно быстро и решительно зашагал прочь.
Лена все продолжала стоять над обрывом, не оборачиваясь.
— Лена, — сказала Светлана. — Что это вы? Позвать? Я приведу его, дурня…
— Сиди! — сдавленным голосом отозвалась Лена, не двигаясь.
Когда шаги Петра затихли, Лена медленно повернулась. Белое лицо ее блестело от слез.
— Кому это нужно? Кому это все нужно? — повторяла она, всхлипывая. И было удивительно, что эта круглолицая ширококостная девушка, очевидно сильная и веселая, так беспомощно плачет и по-детски слизывает языком слезы.
Ушла и она.
— Я надеялась… — тихо сказала Светлана. — Ведь у меня нет подруги ближе… Боятся ее парни… А она такой человек славный, такой справедливый… Я надеялась, что, может быть, все-таки… Нет, я знала, что так и будет, как получилось! Нехорошо, Гриша, нехорошо!..
Но Грише было очень хорошо. Он гладил ее тонкие, слабые пальцы, и она не отнимала руки. Заметив, что она дрожит, он испытал такой прилив жалости и нежности к ней, что ему захотелось закричать. Он обнял ее за плечи, и она не отклонилась. Он эгоистично думал о том, как пошло и ничтожно было то, что произошло только что между Петром и Леной, и как высоко и прекрасно то, что совершается сейчас.
— Света, — сказал он, задыхаясь, — Света… — Она прижалась щекой к его груди и, чтобы не соскользнуть, ухватилась за отворот пиджака. Эта легкая тяжесть была особенно трогательна. Боясь помешать, он замер, выпрямившись, не смея вздохнуть. Он мечтал, чтобы она так заснула, чтобы он мог вот так всю ночь сидеть и оберегать ее.