— Кстати, о наследстве, — сказал он, снова становясь самим собой. — Надеюсь, вы понимаете, что вам ничего не причитается.
Кэролайн кивнула.
— Конечно, понимаю, — сказала она. Мысль о том, что она могла бы унаследовать деньги Годдардов, даже не приходила ей в голову. Единственное, о чем она думала, — это о смерти своего мужа и о том, что носила ребенка, которого отец никогда не увидит.
— Трастовый вклад Джеймса был оставлен ему бабушкой, и теперь наследницей становится Эмили, — продолжил Чарльз, упоминая детали трастового наследства, с тем чтобы Кэролайн убедилась, что деньги Годдардов всегда останутся в семье и что они хорошо защищены от посягательств алчных искателей приключений.
— Это я прекрасно понимаю, — сказала Кэролайн, вытирая слезы и пытаясь принять такой же деловой вид, какой напустил на себя Чарльз Годдард. Но под маской достоинства она уже вся кипела от злости. Она злилась, что ее свекор мог говорить о деньгах в такую минуту. Злилась, что он мог подумать, будто для нее деньги имели первостепенное значение. Злилась, что Годдарды так лихо судили ее — и признали виновной по всем статьям.
— Как вам прекрасно известно, миссис Годдард и я не одобряли этого брака, мисс Шоу. И вы не только ничего не получите от Джеймса, вы ничего не получите и от нас. Надеюсь, что вам это понятно. Надеюсь, что вы не замышляете постоянно стучать в нашу дверь и стоять с протянутой рукой, — сказал Чарльз.
Кэролайн не знала, что было оскорбительнее: нелепые обвинения Дины Годдард или постоянные намеки Чарльза Годдарда на меркантильные интересы вдовы его сына.
— Мисс Шоу? — повторила Кэролайн, но пытаясь придать своему голосу столько негодования, сколько могла. — Мистер Годдард, вы можете презирать меня сколько угодно, но я вынуждена напомнить вам, что я жена вашего сына. Мое имя миссис Годдард. И есть еще кое-что, что вы должны знать. Я хочу вам сказать, что... — начала Кэролайн. Она хотела, чтобы он знал, что, несмотря на все его высокомерие, она все же носила его внука. Внука Годдардов. Она хотела, чтобы он знал, что кровь Годдардов течет по жилам ее ребенка и что будет новое поколение Годдардов, которое, может быть, сможет облегчить боль утраты так рано ушедшего из жизни Джеймса. Но, как и его жена, Чарльз не дал ей договорить.
— Что бы это ни было, я не желаю этого слышать, — заявил он, вне себя от негодования. — Вы не можете сказать ничего, что могло бы заинтересовать меня.
— Но, мистер Годдард, вы не понимаете, — снова сделала попытку Кэролайн. — Я пытаюсь объяснить вам, что Джеймс и я...
Чарльз снова сжал губы и нанес свой последний удар:
— Джеймс мертв. Больше не существует никакого «Джеймс и я». Если вы собираетесь играть роль вдовы Годдарда и претендовать на то, что являетесь членом нашей семьи, то очень скоро пожалеете об этом, обещаю. Поймите, что вас просто не существует, мисс Шоу. Надеюсь, все понятно?
Не ожидая ответа, Чарльз Годдард повернулся и вышел из церкви — и из жизни Кэролайн.
Пока она пыталась прийти в себя от того, что услышала, к ней подошла Эмили и легонько прикоснулась к ее руке.
— Я знаю, что вы переживаете, — сказала Эмили тихим, прерывистым шепотом. — Я ведь тоже потеряла мужа. Из-за ужасного несчастного случая. Совсем как вы — Джеймса. Мне так жаль. Очень жаль. Мне жалко нас обеих.
— Спасибо, — смогла сказать Кэролайн, все еще находясь под впечатлением обвинений Чарльза и Дины. Она смотрела в никуда, затерянная в мире утраты и боли, таком далеком от реального мира, в котором была Эмили, которая пыталась ее утешить.
Постояв немного и не зная, что еще сказать, Эмили тоже вышла из церкви и присоединилась к своим родителям.
Кэролайн смотрела, как они все трое сели в машину, на которой личный водитель отвезет их в аэропорт, и они вернутся в свой замкнутый защищенный мир богатства, где они обитают. Изолированный мир, защищенный высокими заборами и ледяными взаимоотношениями, недоступными физическими и моральными барьерами, целой армией слуг и адвокатов, получавших хорошие деньги за то, что держат на расстоянии тех, кто может нарушить их покой. Они четко дали ей понять, что не желают иметь с ней ничего общего. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Они и раньше не воспринимали ее, а теперь и подавно нечего ожидать. Они выбросили ее в дикий мир той реальности, о которой даже не хотели слышать. Кэролайн вдруг поняла, что они не хотели иметь дело не только с ней, но и с ее ребенком. Они не хотели знать ребенка Джеймса. Наследника, который мог бы так много значить для них.
Кэролайн осталась одна, всеми покинутая, в этом храме, в котором они с Джеймсом поклялись любить друг друга до конца жизни и даже после смерти. Она повернулась к алтарю, опустилась на колени, сложила ладони и начала молиться.
