— Ах, боже мой! Это старинная легенда нашего театра, ты должен был слышать ее, мой мальчик. Как всем известно, Федор Иванович был добродушен, но очень вспыльчив…
— Кто такой Федор Иванович? — спросила Зайцева.
— Шаляпин же! — в один голос ответили бабушка и ее внук.
— Как, опять же, всем известно, — продолжила Орловская, строго поглядев на Зайцеву (та смущенно кашлянула), 18 декабря 1890 года Федор Иванович именно на нашей театральной сцене впервые выступил в сольной оперной партии Стольника в опере Монюшко «Галька»…
— Всем известной, — поспешила неискренне заверить Зайцева.
— И имел огромный успех! — Орловская закатила глаза. — Ну а потом, разумеется, был банкет — грандиозное мероприятие…
— Вроде вчерашнего, — вставил Мишаня, и бабушка наградила его одобрительным взглядом.
— …в ходе которого Федор Иванович, по слухам, пленился одной актрисой. Та имела дерзость его отвергнуть, а кое-кто тому порадовался и посмеялся, так что дело едва не дошло до дуэли…
— Все это за один банкет? — удивилась Рыбкина — девушка скромного нрава, чуждая бурных страстей и масштабных загулов.
— И-и-и, милая моя! — тоненько протянула Орловская, в свое время ничего такого не чуждая, и мечтательно зажмурилась. — Видала бы ты…
— Бабуля, при чем тут ваза? — Мишаня явно не жаждал слушать шокирующие признания старой актрисы.
— Так он же разбил ее! — не открывая глаз, с сомнамбулической улыбкой объяснила Орловская. — Шарахнул в сердцах не то об стену, не то об пол, не то об голову насмешника — об этом легенда умалчивает. А тогдашний директор черепки исторической вазы бережно собрал. Они хранились в театральном музее, пока наш Коровкин…
— Это нынешний директор театра, — вставил Мишаня для несведущей публики.
— …не придумал выслужиться и подарить нашу реликвию министру культуры.
— Разбитую вазу? Министру? — спросила Зайцева, явно не одобряя затею жмота Коровкина.
— А ее склеили, да еще как! — Орловская распахнула глаза и крючковатыми пальцами быстро сложила в воздухе невидимое лего. — По японской технологии — чистым золотом!
— Кинцуги, — пробормотала Рыбкина. — Я читала об этом. «Искусство золотого шва», смысл которого состоит в принятии изъянов и умении видеть красоту в несовершенстве.
— Умная девочка! — похвалила ее Орловская. — Вазу доставили на днях. Хранилась она под замком у Коровкина. А финансировало реставрацию областное министерство культуры. Вчера, когда наш местный министр пожаловал на мой бенефис, Коровкин демонстрировал ему обновленную реликвию. Уж не знаю, как это вышло, но мои любимые олеандры поставили именно в нее!
— В ту самую вазу? Которую грохнул Шаляпин и склеил Коровкин? — уточнил Мишаня. — И в которой ты привезла эти чертовы олеандры домой?!
— И которой я теперь нигде не вижу! — глубоко кивнула Орловская. — А министра всея российской культуры, напомню, ждут уже завтра. И тоже не с пустыми руками: он кому должность, кому медальку, а кому и звание пожалует. А отдариться-то теперь и нечем! — Она откинулась в кресле и демонически захохотала. — А мы говорили! Предупреждали…
— Кажется, я поняла суть проблемы, — сказала Рыбкина и встала с дивана. — Предлагаю начать поиски пропавшей вазы.
В доме разбитой и склеенной посудины не нашлось. Удостоверившись в этом, все же сели пить кофе.
— Итак, кто-то проник в квартиру, пока мы спали, и свистнул историческую вазу, — сделал вывод Мишаня. — Бабуля, где твои ключи?
— А твои? — огрызнулась старушка, нервно размешивая сахар в чашке. — Можно подумать, это я виновата! Да, крепко спала, пока не встала по причине… гм…
Все деликатно промолчали.
— А сам ты, даже если бы не дрых как сурок, не заметил бы ни погрома, ни потопа в этих своих… прибамбасах! — Старая актриса лаконичными жестами выразительно показала выпуклые стрекозиные глаза и слоновьи уши.
— В стереонаушниках и очках дополненной реальности, — невозмутимо осуществил сурдоперевод Мишаня.
— Компьютерный игрок? — не без укора спросила его Рыбкина.
— Разработчик, — оправдался Мишаня. — Так где ключи, бабуль? Взлом двери я б не пропустил.
— Какие-то ключи висят в прихожей у зеркала, — сообщила зоркая Зайцева. — Очень красивый брелок из тисненой кожи.
— Мерси, — мимолетно улыбнулась Орловская, — это как раз мои! — И она показала язык внуку. — Всегда их там вешаю.
— Вешала, — поправил ее Мишаня и объяснил почему-то персонально Рыбкиной: — Бабуля давно уже живет за городом, но туда далеко ехать, и вчера я привез ее сюда.
— Это теперь Мишина квартира, он совсем недавно переехал, живет один, — сообщила Орловская — и почему-то тоже лично Рыбкиной. — Прекрасная квартира: три комнаты, свежий ремонт…
— А дверь вчера я открывал своими ключами, — припомнил одиноко живущий в прекрасной трехкомнатной квартире Мишаня.
— Мои лежали в сумочке, — тоже одолела склероз его бабушка. — Не помню уже, когда доставала их в последний раз.
Все, не сговариваясь, посмотрели на ключи у зеркала. Рыбкиной и Зайцевой для этого пришлось оглянуться, а внуку с бабушкой достаточно было вытянуть шеи.
— Какой аккуратный ворюга, — похвалила злодея Зайцева. — Попользовался — и повесил на гвоздик!
