Обычные услады растратчиков — женщины, рестораны, катанье на извозчике, такси или казенной машине. Из интервью с московскими лихачами: «С наших козырьков человек обязательно в Бутырки попадает. Сидит он себе в железном тресте, а потом в «Прагу» как зачнет ездить — значит, до казны добрался» [Г. Яффе, Руки и вожжи, КН 17.1929]. Зловеще-подозрительной казалась уже сама ассоциация казенных денег и городских средств транспорта: «Это зачем же, товарищи, на извозчика садиться с казенной наличностью?» [Катаев, Растратчики, гл. 2].
Очевидный для всех богатый драматический и философский потенциал растраты сделал ее «горячей» темой. Писатели реалистического направления склонны были облекать растрату в такие традиционные категории «большой» литературы, как трагическая ошибка, душевный кризис, очистительное испытание и проч. Более модернистское решение рассматривало растрату как безотчетную реакцию на экзистенциальную тоску, порожденную серостью советской жизни, как иррациональное соскальзывание с проторенного пути на «поиски чего-то иного», приводящее к распаду жизни и к гибели героя — примерно так можно резюмировать роман О. Савича «Воображаемый собеседник» (1928).
Решая тему эксцентрически и в духе черного юмора, юмористы изображают соблазн казнокрадства как неодолимую стихию, против которой начальники учреждений воздвигают всевозможные преграды — от слезных призывов к бухгалтерам и кассирам воздержаться от кражи и приказа гнать от учрежденческого подъезда «к чертовой матери всех извозчиков» до блестящей идеи хранить наличность в виде медных монет («Десять больших мешков, пудов сорок, пусть-ка попробуют сопрут!»); от политики приема на должности кассиров только безруких инвалидов, ибо «руки — орудие растрат», до замены кассиров автоматами [Катаев, Мрачный случай (1925); Б. Перфилов, Яды и противоядия, См 11.1926; Д’Актиль, См 09.1926]. В ленинградском юмористическом листке «Пушка» существовал особый жанр — маленькая хроникальная заметка, чье заглавие было добротным газетным клише-метафорой, а в тексте заметки получало буквальный и неожиданно-озорной поворот. Заметки на тему растраты, например, звучали так:
«
В более широком плане воробьяниновская растрата, как и ряд других моментов, связанных с компаньонами Бендера, отражает мотив «бестолковых спутников», нередкий в романах с приключениями и путешествиями. Как правило, спутники недальновидны, слабы, хитры, делают глупости и бунтуют против вождя. Классический пример — в «Одиссее» (съедение запретных быков и последовавшие бедствия); в новой литературе мотив представлен у Филдинга (Партридж в «Томе Джонсе», который то злоумышляет против хозяина, то злословит о нем, то уговаривает его прекратить путешествия, то подбивает на нечестные поступки, то сам проворовывается), у Диккенса (дед в «Лавке древностей», проигрывающий общие деньги) и др. Во втором романе соавторов подобный тип представлен в лице Паниковского.
20//23
Ночной зефир / Струит эфир… / Шумит, / Бежит / Гвадалквивир. — Из стихотворения Пушкина «Ночной зефир…» (1824). Стихи положены на музыку многими композиторами, включались в песенники и вошли в народный обиход (например, в рассказе Н. А. Лейкина «Именины старшего дворника» солдат поет его горничной).
20//24
Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом, раскрыл ему всю душу и сбивчиво рассказал про брильянты. — Веселый барин! — воскликнул извозчик. — «Веселый барин» — из лексикона извозчиков, ср.: «— Гы-ы! — ухмыляется Иона. — Ве-еселые господа!» [Чехов, Тоска]. «Раскрытие души перед извозчиком» — мотив известный; ср. хотя бы Толстого [Юность, гл. 8] или уже упомянутого «Казимира Станиславовича» Бунина, где седок пытается делиться с извозчиком воспоминаниями. В обратном варианте (извозчик пытается рассказать о своем горе седокам) мотив можно встретить в чеховской «Тоске».
