1[к 36//13]. Глумливая «сериализация» какого-то заведомо уникального памятника или лица — известный прием юмора. В византийской эпиграмме XI в. «На собирателя реликвий» читаем:
Отпускная страда
Юмореска Исидора Гуревича (в сокращении)
Если вы в учреждении разговариваете с человеком, который глядит куда-то мимо вас и отвечает невпопад, — знайте, что это отпускник.
Бросьте беседу с ним и, отойдя в сторону, поглядите на него. На его столе лежит протокол. Он опускает глаза вправо, в «постановили», читает; «…оборудовать новейшей и самой усовершенствованной аппаратурой для исследования дна и для биологических и химических изысканий»… и ничего не понимает. Он далек от этих изысканий, он уже видит себя на пляже, в трусиках, а рядом с собой не свою благоверную Варвару Петровну, а какую-то блондиночку «загсового» типа, молоденькую, хорошенькую, ужасно похожую на ту, что сегодня повстречалась в трамвае.
— Иван Иваныч, у вас отношение наркомата?
Иван Иванович с трудом отрывает глаза от протокола, а мысль — от блондиночки, морщит лоб и говорит:
— А я сегодня еду в отпуск, спросите Михаила Петровича!
— В Сочи?
— В Сочи.
— Счастливый, а я только в сентябре. Вы — в Сочи, а у меня мочи нет сидеть тут… Жарища!
Когда Иван Иванович возвращается домой, в коммунальную квартиру, он сразу попадает в атмосферу, раскаленную отпускным вопросом добела. Ядро атмосферы — в кухне.
Товарищ Чугунов сидит на корточках подле опрокинутой набок корзины и заменяет порванные «природные» плетеные ушки самодельными проволочными.
— Инвалидную корзину в чувство приводите, товарищ? — спрашивает Иван Иванович.
— Именно, ее здесь, а себя — там, на курорте. Как начну в себя солнце вбирать, — кожа даже треснет на мне и сползать начнет…
В кухню вбегает еще одна обитательница квартиры, Ларионова, нагруженная пакетами. Она швыряет их на холодную плиту и говорит:
— Измучилась! Муж в Кисловодск, я — в дом отдыха под Москвой. Володя — в Ялту, Женя — в Гагры, Петя — на кумыс… Мужу — трусы, мне — сандалии, Володе — трусы и сандалии, Жене — туфли, Пете— купальный костюм… Ах, заболталась я с вами, товарищи, а мне опять бежать: мужу — зубную пасту, Володе — порошку для бритья, Жене — пудры, Пете — камень для белых ботинок, и всем — мыла!
— Хлопочешь, хлопочешь перед отпуском, — заметил Иван Иванович, — а только во вкус войдешь — поезжай обратно!..
…Если вы в учреждении разговариваете с человеком, который глядит куда-то мимо вас и отвечает невпопад — знайте, что это отпускник, только что вернувшийся из отпуска и еще находящийся во власти отпускных впечатлений и переживаний… [Or 11.08.29].
37//1
Инженер Брунс. — В. Катаев утверждает, что какие-то черты этого инженера списаны с него [Алмазный мой венец, 166]. Можно поверить, что буржуазный комфорт, бытовая благоустроенность их маститого собрата могли быть мишенью дружеского шаржа соавторов. Фамилия «Брунс» восходит к годам одесской юности писателей: до революции в Одессе была пивная Брунса, «считавшаяся первой на земном шаре: подавали там единственные в мире сосиски и настоящее мюнхенское пиво» [Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути]. Об «амброзии в виде сосисок с картофельным салатом» в таверне Брунса вспоминает также В. Жаботинский [Пятеро, 96]. Заведение Брунса было одним из мест, где собиралась одесская литературная молодежь в предвоенные годы [Скорино, Писатель и его время, 38; со слов И. Бобовича].
37//2
— Мусик!!! Готов гусик?!.. Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика [с ударением на у]. — Ср. «Котик! Ну, поцелуй меня в носик!» [В. Катаев, Квадратура круга (1927–1928), д. 1, явл. 2]. Видимо, идет от Гоголя: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек» [Мертвые души]; «Вставай, пульпультик! слышишь ли? гости!.. Протяни, моньмуня, свою шейку! я тебя поцелую» [Коляска].
Встречаются подобные диалоги и в сатириконовской литературе: «Здравствуй, котеночек, — поцеловал Иван Иванович Иванов мадам Иванову в щеку и потрепал по плечу. — Здравствуй, цыпленочек, — отвечает она… — Готов обед у котеночка? — Готов, цыпочка» [Б. Гейер, Иван Иванович дома, Ст 34.1913 — из тематической подборки, посвященной обывателю «Ивану Ивановичу Иванову»]; о других возможных реминисценциях из этого номера «Сатирикона» см. ДС 16//12.
37//3
