2 [к 3//11]. В романе Пьера Бенуа «Альберта» (рус. пер. 1927) герой и героиня ведут шикарную жизнь, за которой, как и в случае с кооперативом «Линеец», скрываются преступление и грех. Символическую роль играет в этом прожигании жизни их роскошный автомобиль — «lа terrible petite automobile… le monstre». Как и в ЗТ, эти персонажи в разгаре веселья иногда оцепеневают, как бы чуя приближение призрака, несущего возмездие: «
3 [к 3//12]. Заметим, что уже у Чехова это клише перевернуто (не поцелуи кладут конец другим занятиям, как у дантовских любовников, а наоборот).
4 [к 3//26]. Согласно указанию в недавней антологии, французский «Матчиш» (La Mattchiche), со словами Р. Cadenas и музыкой Р. Badia, датируется 1905 г. и основан «sur la celebre danse espagnole «La Machicha»» [Memoire de la chanson: 1100 chansons du Moyen-Age a 1919, 969].
4//1
Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись по своим шатрам… [до конца следующего абзаца]. — Картина утра в Черноморске выдержана в той манере «физиологического очерка» XIX в., где описывается всякого рода массовая и циклическая деятельность, как-то: будничная жизнь большого города, природные процессы, времяпрепровождение охотника или земледельца и т. п. Подобный очерк сводит действительность к неким обобщенным «статистическим» измерениям, вместе с тем романтизируя эти последние, строя из них поэтический ансамбль.
Образцы такого очерка в XVIII–XIX вв. многочисленны. Не берясь прослеживать эволюцию жанра и пути его распространения, назовем такие примеры, как «Картины Парижа» Л. С. Мерсье (глава «Часы дня»); «Отшельник с Шоссе д’Антэн» Э. де Жуй (очерк «На мосту Искусств»); «История и физиология парижских бульваров» О. де Бальзака; «Очерки Боза» Диккенса (картина лондонского утра); отдельные места в новеллах Конан Дойла и романах Жюля Верна; фрагменты 1-й главы «Евгения Онегина»; начало «Невского проспекта» Гоголя; «Лес и степь» Тургенева; «За рубежом» Щедрина (сцены курортной жизни в гл. 2). В советские годы находим примеры у В. Маяковского («Мое открытие Америки»), Л. Рейснер («Гамбург на баррикадах», «Афганистан»); в очерках — Н. Асеева «Московские улицы» [КН 09.1926], И. Ильфа «Москва от зари до зари», Корнея Щеглова «Повесть о котлете» [ТД 11.1927] и др.
Давая коллективный образ города и мира как единого существа, этот старый стереотип оказывается созвучен тенденциям «унанимизма» в европейской литературе XX в., нашедшим отклик и в романах Ильфа и Петрова (см. примечания к другим пассажам такого рода: о московских вокзалах, ДС16//2; обзоры персонажей романа и их занятий в один избранный момент, ЗТ 14//9; панорамные обзоры страны, мира в ДС 4//3; ДС 37//10 и др.).
Традиционные моменты таких «урбанистических сюит»:
(1) Каждому часу описываемого отрезка реальности (например, дня большого города) придается особая физиономия с преобладанием какого-то одного «потока» (профессии, сословия и т. п.), дающего часу свое имя («час дворников», «час служащих» и т. д.). Как говорит в своем московском очерке И. Ильф, «город просыпается волнами», и так же проходит остальной его день. Некоторые моменты повторяются почти везде: для утренних часов — (а) тишина и безлюдье перед пробуждением города; (б) появление деревенских жителей, привозящих в город продовольствие; (в) пробуждение и выход на работу простого люда; (г) неодинаковый режим у разных категорий горожан (кто-то ложится или еще спит, когда другие встают и приступают к труду) и проч.
