Новшества необходимы, ибо классическая версия в духе «физиологий» XIX в. в пору модернизма уже воспринимается как затертый штамп. Так, в «Фальшивомонетчиках» А. Жида (1925) школьник Люсьен фантазирует перед приятелями о том, как он опишет в терминах людских потоков один день в жизни Люксембургского сада: «Затем появление кормилиц… Потом выход младших классов школ… Бедняки приходят позавтракать на скамейке… А потом толпа — в час музыки и выхода из магазинов…» и т. п. Но прием уже устарел, и никто из сверстников его не слушает.
Соавторы в ЗТ не воспроизводят данную схему полностью — это не является их целью, а дают лишь знак, росчерк этого жанра в его наиболее известных образцах. Типичные моменты предстают выборочно и эскизно, без той детальной разработки, какую мы встречаем в «Невском проспекте», но зато с шутливыми виньетками, например: «…в городе светло, чисто и тихо, как в государственном банке». В этом отношении подход авторов ЗТ близок к поэтическому, пушкинскому методу развертывания романных элементов, к жанру «романа в стихах» [см.: Ю. Тынянов, О композиции «Евгения Онегина» // Ю. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, 61, 65, 67].
Всегдашняя сюжетная находчивость соавторов проявилась в том, что данный жанр, с его акцентом на всем среднестатистическом, избран для оформления именно этой главы. Ведь в ней впервые появляется на страницах романа Александр Иванович Корейко, для которого мимикрия и невыделимость из однотипной массы является главным принципом существования.
Минутой позже Корейко незаметно вольется в людские потоки, сменяющие друг друга по формуле «час таких-то» (в его случае — служащих): «…хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились наиболее примерные служащие. Он вмешался в их нестройные колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность». Слияние Корейко с униформной толпой граждан почти эмблематически выражает тему этого персонажа, как и далее — его растворение в толпе одинаковых людей в противогазах [см. ЗТ 23//2].
Сходный момент вхождения в толпу индивида, — имеющего, кстати, то же имя-отчество, что и Корейко, и столь же конспиративную природу, — находим мы в картине городской толпы как икры у А. Белого: «Плечо Александра Ивановича [Дудкина] моментально приклеилось к гуще; так сказать, оно влипло… Икринкой вдавился он в чернотой текущую гущу…» [Петербург, там же].
4//2
…Но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами… [и далее: ] Больно ударившись несколько раз об их [молочниц] железные плечи, он подошел к камере хранения… — Волна молочниц с жестяными бидонами за спиной отмечается и другими авторами, причем с метафорикой чудовищного, грозного, гремящего: «С прибывающих поездов шли целые полчища верблюдообразных молочниц» [Л. Раковский, Прогулка Мелетия Середы, КП 01.1928].
4//3
В такую минуту хочется. плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина… — Хлебное вино — эвфемистический (но в то же время и официальный: писался на бутылках) синоним водки в речи и в прессе тех лет. «Квалифицированный слесарь… хлебного вина не потребляю, член партии с 23-го года…» [В. Катаев, Ножи]. «Он сидел… перед только что раскупоренной бутылкой хлебного вина…» и затем: «… запер водку в буфет» [Заяицкий, Баклажаны]. В отличие от собственно водки, какой мы ее знаем, хлебное вино могло быть разной крепости: в прессе упоминается, например, и «20-тиградусное хлебное вино». Эти градации существовали до октября 1926, когда была установлена стандартная крепость хлебного вина в 40 градусов.
О пропаганде простокваши (лактобациллина) см. ДС 30//18. «В такую минуту хочется…» — ср. лермонтовское:
4//4
