«Вас у губернатора, должно, наказывать будут… Есть губернаторская наука, есть архимандритская наука, есть офицерская наука, есть докторская наука, и для каждого звания есть своя наука. А вы не держитесь своей науки, и этого вам нельзя дозволить» [мясник Прокофий — интеллигенту Полозневу; Чехов, Моя жизнь; повторы «есть… наука» тоже своеобразно имитируют ритмику телесных наказаний].
Злорадство по поводу исчезновения летчика Севрюгова совершенно естественно для фигуры отставного дворника Никиты Пряхина. Недоверие, неприязнь к летанию является в литературе конца XIX и начала XX в. чертой мужика и обывателя. Классическая фраза: «Вестимо, от хорошего житья не полетишь» — принадлежит еще И. Ф. Горбунову [Воздухоплаватель, Поли. собр. соч., т. 1]. «—Чего барину не полететь, — народ обеспеченный. — Летают? А пусть себе летают. Мне-то что!.. Мужики и извозчики чрезвычайно равнодушны. Посмотрит сонными глазами на парящего Фармана и сплюнет» [Тэффи, Аэродром]. «Ежели [авиатор] в наших местах спустится — целым не вырвется. Первое — машину эту самую его потревожим, а второе…» — рассуждают обыватели в сатириконовской юмореске [В. В. С., Летит, Ст 25. 1913]. Страх и ругань деревенских при виде воздушного шара описывает в газетной статье Л. Андреев [Свободный полет, Поли. собр. соч., т. 6].
Юмористы разрабатывают тему «авиация и полиция». «Я тебе полетаю!.. В участок!» — кричит пристав авиатору в фельетоне В. Гиляровского [С дозволения начальства, Соч., т. 2]. В фельетоне Вл. Азова «Ужасы авиации» представлена полицейская точка зрения на полеты, которые-де помогают смутьянам читать запрещенные книги, проводить «митинги на высоте 2000 футов», основывать воздушные школы и типографии для печатания нелегальных изданий. «Евреи, пользуясь летательными аппаратами, бессовестно нарушают черту оседлости… В Ялте градоначальник приказал, во избежание воздухоплавания, покрыть весь город парусиновым тентом» и т. д. [в его кн.: «Цветные стекла»; кавычки Азова].
В другом сатириконовском рассказе крестьянин-самоучка изготовляет летательный аппарат, на котором его и подвергают порке старшина с десятскими, приговаривая: «Будешь летать, чортов сын? Будешь?» [О. Д’Ор, Самородок // О. Д’Ор, Рыбьи пляски; опять повторы глагола]. Напомним, что дворник — воплощение охранительного начала, правая рука властей, угрюмый недоброжелатель интеллигента. В лютой ненависти Пряхина к Лоханкину повторяется конфронтация дворника и Полесова из первого романа [см. ДС 10//17].
В этих обывательских настроениях, общих для Пряхина и Лоханкина, находит свою крайность то относительное равнодушие русского общества начала XX века к путешествиям, полярным экспедициям, воздухоплаванию и т. п., о котором мемуарист не без сарказма пишет:
«Маленькая Норвегия… молилась на Нансена и Амундсена — людей дела, людей могучей воли… Мы, русские, почти и не слышали о своих Седовых, Брусиловых и Русановых. Не знали их. Самая идея сорваться с места и плыть на полюс, подниматься на Эвересты и Гауризанкары, ставить рекорды высоты полета выглядела в глазах тогдашнего общества нерусской, несерьезной идеей. Все то же обывательское «от хорошей жизни не полетишь» тяготело над нашей действительностью… Пусть Англия и Германия лезут куда-то в тропики, спускаются в глубины океанов… Нам бы свои, «тутошние», истовые дела закончить» [Успенский, Записки старого петербуржца, 231–232].
Антилетная тема перешла и в советскую антиобывательскую сатиру. В фельетоне В. Катаева «Летят!» бывший чиновник злобствует при виде краснозвездных аэропланов над Москвой: «И где только закон такой есть, чтобы коммунистам позволялось, извините за выражение, по воздуху летать?» [1923, Собр. соч., т. 2]. В рассказе М. Зощенко «Агитатор» мужики злобно отвергают призыв жертвовать деньги «на ероплан». В рассказе М. Слонимского «Черныш» соседи по коммунальной квартире на вопрос «Живет ли здесь летчик?» отвечают: «Ходят тут, на воздушный флот последние деньги тянут. Нет летчиков и не надо!» [гл. 5 (1925)].
13//23
