В то время как военная подготовка в Пажеском корпусе была шире, чем в большинстве военно-учебных заведений, общеобразовательные предметы — за исключением, пожалуй, языков, которым уделялось повышенное внимание — давались примерно в том же объеме, что в обычных учебных заведениях. По словам генерала Б. В. Геруа, учившегося в Корпусе в начале 1890-х гг. (т. е. примерно в одно время с Митричем), «с географией было недурно, и мы вынесли довольно приличный запас знаний, достаточный, чтобы не заблудиться на свете». Тем не менее Геруа признается в серьезных лакунах своего образования именно по части географии, говоря, что уже офицером «читал Шерлока Холмса в грубом русском переводе и многого не понимал в английской жизни. Что такое, например, Сити?» Неудивительно, что бывший паж Митрич не имеет понятия о 84-й параллели — вещи куда более отвлеченной, чем лондонское Сити. [Н. Воронович, Записки камер-пажа императрицы, 6–8,17–18; Б. Геруа, Воспоминания о моей жизни, т. 1:49–52,189.]
13//28
— Айсберги! — говорил Митрич насмешливо. — Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи. — Антисемитизм в конце 20-х гг. был довольно актуальной темой. Официально он все еще обличался как уродливое наследие старого строя, подлежащее изжитию, фактически же приобретал все большие размеры. Антиеврейские настроения усиливаются как в партии, так и среди населения, питаясь различными факторами. Одни (рядовые обыватели) ворчали на евреев по старой российской привычке, другие (часть советских и партийных работников) роптали против их влияния в государственном аппарате, третьи (левые критики нэпа) отождествляли с еврейством новую советскую буржуазию (нэпман в тогдашних карикатурах почти всегда был евреем), четвертые (антисоветски настроенные) видели в них первопричину революции и ненавистной большевистской диктатуры. К последним относится, например, В. В. Шульгин, который в рассказах о своей поездке в СССР не скупится на тяжеловесные антисемитские сарказмы и анекдоты, сетуя на засилье евреев в советской Москве. К этим элементам принадлежит, конечно, и бывший камергер Митрич. [Despreaux, Trois ans chez les Tsars rouges, 101–104; Istrati, Soviets 1929, 86–87; London, Elle a dix ans, la Russie rouge, 243–247; Schoulguine, La resurrection de la Russie, 188.]
У Ильфа имеется запись: «Как колоколамцы нашли Амундсена. Сначала шли айсберги, потом вайсберги, а еще дальше — айзенберги» [ИЗК, 192]. В рассказах о Колоколамске такого эпизода нет; в ЗТ, как мы видим, найдена другая форма сопряжения коммунальной и арктической тематики.
«Понять можем» — стилизованная мужицко-лакейская фразеология. Ср.: «Разве оне могут что об любви понимать?» [говорит Сергей; Лесков, Леди Макбет Мценского уезда]; «Он завсегда женские дела понимать может» [Горбунов, Самодур].
13//29
— А может быть, так надо, — ответил муж, поднимая фараонскую бороду… — Словами «Так надо» кончается «Война и мир» (перед эпилогом): «— Нет, нет, это так надо… [сказала Наташа]. Да, Мари? Так надо…»; и ранее: ««Ну что же делать; уж если нельзя без этого? Что же делать?! Значит, так надо», — сказал он [Пьер] себе» [IV.4.18–19].
Это не исключает, конечно, и более непосредственных источников фразы в «интеллигентском» стиле речи рубежа двух столетий. В фельетоне Дон-Аминадо «лохматый студент» образца 1905 г. обличает мещанство и пытается изнасиловать «честную епархиалку»: «Девушка отбивается, кричит благим матом, а он как будто помешанный: — Молчи, мещанка! Молчи, так надо! — А потом, само собой разумеется, идет прямо навстречу Солнцу» [Цорн (1926), в кн.: Наша маленькая жизнь]. В аналогичном контексте: «Так было нужно» [жена объясняет мужу свои шашни с другим; Гейер. Эволюция театра. В кн.: Русская театральная пародия]. Ср. также: «— Что же, — подумал Парнок, — может быть, так и нужно, может, той визитки уже нет…» [Мандельштам, Египетская марка, гл. 1].
13//30
Рассеянный Лоханкин… проморгал начало конфликта, который привел вскоре к ужасающему, небывалому даже в жилищной практике событию. — Намеченное в записи Ильфа: «В Колоколамске жильцы выпороли жильца за то, что он не тушил свет в уборной» [ИЗК, 194], — событие это совмещает два ходячих мотива: (1) «негашение лампочки в уборной», типичный грех в коммунальных квартирах [см. ниже, примечание 31], и (2) «телесное наказание «всем миром»», практиковавшееся в деревенской общине [см. ниже, примечание 33].
