Это грозило вынужденной поездкой на север… — Для ссылки в отдаленные места в 20-е годы существовало много иносказаний и эвфемизмов. В «Рваче» И. Эренбурга читаем: «кухня была общей, и меню каждого оценивалось с точки зрения этики, эстетики, а также возможности вынужденного переселения в Нарым». У него же: «За подобные комментарии очень легко и в восточную часть Федерации попасть» [В Проточном переулке, гл. 10]. В рассказе А. Н. Толстого «Сожитель» (1926) домработница грозит хозяйке-нэпманше: «за Полярный круг угоню». В его же «Гадюке» (1928) фигурирует коммунальная жилица Роза Абрамовна Безикович — «безработная, муж ее проживал в сибирских тундрах». Демьян Бедный передает жалобы нэпмана в 1931: Плыл на юг я, а вышло — Нордкап! / Лед, заторы, погода свирепа. / — Одним словом, последний этап / Нэпа! / — Да, острить вы ловки! / Последний этап — на пути… в Соловки! В повести Ильфа и Петрова «Светлая личность» упомянут некто Тригер, который «запутался в валюте и давно был выслан в область, которая до [его] приезда славилась только тем, что в ней находился полюс холода». Острили о «домах отдыха в Нарыме». [Оренбург, Рвач, 328; А. Н. Толстой, Собр. соч., т. 4; Д. Бедный, «Юбиляр» (К 10-летию нэпа), Собр. соч., т. 7; Ог 29.09.29.] 16//13 — В Советской России, — говорил он [бывший присяжный поверенный И. Н. Старохамский], драпируясь в одеяло, — сумасшедший дом — это единственное место, где может жить нормальный человек… Здесь у меня, наконец, есть личная свобода. Свобода совести. Свобода слова… Да здравствует Учредительное собрание!.. И ты, Брут, продался ответственным работникам!.. Видели? Что хочу, то и кричу. А попробуйте на улице! — В рассказах соавторов о Колоколамске фигурирует профессор Эммануил Старохамский [Чу 09.1929].
«Сумасшедшему все можно», — говорит шурин Берлаге. Соавторы развивают здесь идею о том, что в скованном обществе свобода и нормальность возможны лишь в крайних ситуациях — смерти, психбольницы или тюрьмы. На этом основана уже «Палата № 6» Чехова, где помешанный оказывается единственным человеком в городе, с которым можно вести осмысленный разговор. В советской литературе эту линию продолжает «Самоубийца» Н. Эрдмана (1930): «В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мертвый…» [д. 2, явл. 3], и далее: «[Подсекальников: ] Я могу никого не бояться, товарищи! Ни-ко-го. Что хочу, то и сделаю. Все равно умирать… Вот в Союзе нас 200 миллионов, товарищи, и кого-нибудь каждый миллион боится, а вот я никого не боюсь… Я сейчас, дорогие товарищи, в Кремль позвоню… и кого-нибудь там изругаю по-матерному. Что вы скажете? А?» [д. 3, явл. 2; параллели с ЗТ выделены мой. — Ю. Щ.].
О том, что единственным местом для честного человека в стране большевиков является тюрьма, рассуждает в «романе-комплексе» М. Шагинян «Кик» (1928–1929) антисоветски настроенный арестант, добавляя: «Вернее, для меня это единственное место, где я себя могу чувствовать свободным». В ином ключе к этой теме подходит А. Солженицын в романе «В круге первом», герои которого, лишившись свободы физической, обретают духовную свободу и более того — возможность нравственного перерождения, с которым архетипически связывается пребывание в тюрьме [см. ЗТ 3//2; ЗТ 23//4].
Близкая параллель с ЗТ — в рассказах Швейка о больнице для умалишенных: «Там такая свобода, какая и социалистам не снилась. Там можно выдавать себя и за Бога, и за Божью Матерь, и за папу римского, и за английского короля, и за государя императора, и за святого Вацлава… В сумасшедшем доме каждый мог говорить все, что взбредет ему в голову, словно в парламенте… Если бы кто-нибудь проделал то же самое на улице, так прохожие диву бы дались. Но там это — самая обычная вещь» [Я. Гашек, Похождения бравого солдата Швейка, 1.4; совпадения с высказываниями Старохамского выделены мной. — Ю. Щ.]. Из других сходств: у Гашека симулянт кусает врача в ногу, выпивает чернила [там же, 1.3] — Берлага толкает в грудь добрую докторшу, выливает себе на голову бутылку чернил [ЗТ 16].
16//14
