Для тех лет характерны всякого рода массовые агитационные действа. Разыгрывались они с неподдельным энтузиазмом, давая участникам радостное чувство слияния в единомыслящую, движимую единым порывом семью советских людей. Были популярны инсценировки суда (показательные суды над галстуком, «бациллой никотина» и проч.). С особенным неистовством разыгрывались метафоры смерти, похорон, убийства, применяемые к разного рода пережиточным и враждебным явлениям. Развилась манера душераздирающих выкликаний о том, чтобы «похоронить религию», «убить, задушить, растерзать бюрократизм», «раздавить гадину — многоименную, многоглавую Волокиту Волокитовну». Введение непрерывки [см. ЗТ 8//20] означало, что «ленивое, сонное, церковное воскресенье должно умереть». Характерны эти нагнетания прилагательных и глаголов, призванных бить по нервам и взвинчивать ярость масс на расправу с соответствующими пережитками. Школьники выходили на улицу с транспарантами «Смерть куличу и пасхе»; профессор-юрист читал публичную лекцию под заглавием «Похороны старого права»; смена кабинета в Англии описывалась как «Погребение Болдуина»; пуск фабрики-кухни — как «Смерть 24 000 примусов»; в передовой деревне крестьяне разыгрывали «Похороны сохи и плуга» 3 и «Похороны коромысла». Эта площадная символика, видимо, шла от давних международных марксистских традиций: так, в 1890 рабочие-социалисты в Германии устроили «похороны» враждебного им законодательства, с факельным шествием и пением. Но в целом использование похоронных мотивов имеет, конечно, более древние корни (не вдаваясь в историю, упомянем хотя бы регулярные «погребения» литературных противников на собраниях Арзамасского общества).
Развивая метафору дальше, упоминали такие атрибуты, как могила, крест, гроб, саван, свечи и т. д. В манифестациях и карнавалах эти атрибуты представали в буквальном виде — как гигантские кресты, катафалки, процессии, отпевания. В дни 10-летия Октября на демонстрациях можно было видеть огромный ткацкий станок с надписью: «Мы ткем саван мировой буржуазии». В журнале «Смехач» изображалась могила старого рубля с крестом в виде экономических «ножниц». На вхутеиновском карнавале в Парке культуры летом 1929 «нэпман, бюрократ, вредитель, кулак и поп ехали в допотопных извозчичьих пролетках на собственные похороны». В фельетоне Н. Адуева упоминался (вымышленный) сатирический журнал «Красный катафалк».
Гроб, этот непременный элемент агитационных выставок, демонстраций и зрелищ, применялся по разным поводам. «Здесь лежит последний неграмотный красноармеец» — гласила надпись на черном гробу, который воины Красной армии носили по ленинградским улицам в Первомай 1925. В октябрьскую годовщину того же года в Ленинграде рабочие холодильного завода везли ледяной гроб с замороженным в нем «Вторым Интернационалом»; без гроба этой организации не обошлись и празднества десятилетия революции в Москве. В эти же дни по столице ездили трамваи с сооруженной на крыше карикатурой «Российский капитализм в гробу». Бывшие беспризорники, чью коммуну в 1928 посетил М. Горький, к приезду гостя украсили залу картонным гробом с надписью «Капитал». В двенадцатую годовщину революции через Красную площадь в Москве двигались черные гробы с трупами «религиозных праздников» всех верований.
К ситуации в ЗТ близок очерк Н. Никитина «Предание»: рассказчик, нечаянно запертый в холодильнике, находит там гроб, а в нем — труп в сюртуке и цилиндре; потом оказывается, что «труп был куклою, спрятанной еще от октябрьских праздников, изображавшей капитализм в гробу» [Никитин, С карандашом в руке].
Маскарад смерти и погребения применялся также на производстве — для воздействия на нерадивых работников. На журнальной фотографии 1930 мы видим рабочих литейного цеха, насыпающих символические могильные холмы для лодырей и пьяниц: «Прогульщик Иванов, гуляет второй день, погиб для рабочего класса» и т. п. Рабочие Магнитогорска в повести В. Катаева соорудили для нарушителя трудовой дисциплины крест с надписью: «Здесь покоится Николай Саенко из бригады Ищенко. Спи с миром, дорогой труженик прогулов и пьянки». Агитгроб с надписью «Прогульщик, лодырь, лентяй» стоит как предмет мебели в комнате ударника Битюгова в киносценарии Ильфа и Петрова «Барак» (1932).
Частое употребление превратило метафору смерти в назойливый штамп. Соавторы находят оригинальный способ ее освежения, заставляя наивного Балаганова приходить в ужас при виде антибюрократического гроба.
Пародийное использование этого мотива (сходное с ЗТ в том, что герой ошибается насчет значения гроба) встречаем в рассказе Чехова «Страшная ночь»: чиновник и его приятели с ужасом находят у себя дома гробы, которые, как потом выясняется, присланы на сохранение их знакомым, гробовых дел мастером, опасающимся описи имущества.
