«Когда у нотариуса Пьера д’Оребур, живущего на улице Оноре, пропала дочь…»; «Наступает ночь, и тебе надо идти к нашему доброму другу нотариусу Пьеру д’Оребур, живущему на углу улицы Оноре»; «О, если бы здесь был наш добрый друг нотариус Пьер д’Оребур, живущий на улице Оноре!» и т. п. [Н. Урванцев. Жак Нуар и Анри Заверни // Русская театральная пародия].
«Раз ты меня спрашиваешь, куда я иду, мой долг ничего не скрывать от тебя… я иду к моему великому учителю, профессору Гольдблатту»; «Издатель даст мне аванс, если профессор Гольдблатт одобрит мое сочинение»; «Ура, милая Эмма! Великий профессор Гольдблатт одобрил мое сочинение» и т. п. [Н. Урванцев, Вечерний звон (1917), там же].
В советской литературе сходного рода речи можно встретить у В. Аксенова, где в речи одного из персонажей — специалиста по Латинской Америке — имитируется стиль советских очерков о дружественных народах третьего мира: «…в Пуэрто загорелся панамский танкер. Если бы не находчивость Мигеля Маринадо, сорокатрехлетнего смазчика, дочь которого… впрочем… хм…» [Затоваренная бочкотара].
1[к 18//12]. Политическая активность школьников-пионеров — характерное явление тех лет, вроде китайского движения хунвэйбинов 1960-х. Для контроля над несознательными взрослыми устраивались отряды «легкой кавалерии», чье беззастенчивое вмешательство в частную жизнь описано, например, в романе П. Романова «Товарищ Кисляков» (действие происходит в коммунальной квартире) или в рассказе В. Шкловского «Княжна Джаваха», где дети в канун «бывшего Рождества» совершают налеты на квартиры для выявления политически неприемлемых елок [Звезда 05.1933, 93]. В более завуалированном виде террор детей над родителями показан в рассказе Ильфа и Петрова «Разговоры за чайным столом» (1934).
2 [к 18//12]. Взаимное «вызывание» на разного рода полезные дела было массовой агитационной игрой, волна которой — вне сомнения, организованно — прокатывалась по стране несколько раз. Таким путем осуществлялся, например, сбор средств на авиацию в 1923–1924. «Вносивший деньги вызывал через газету знакомых, друзей — сразу многих. Те, в свою очередь, вызывали других. Дело росло в геометрической прогрессии. Уже вызывали большие коллективы — секретариат Совнаркома вызывал Наркоминдел. Командиры, воевавшие против Юденича, вызывали командиров южных фронтов, бивших Врангеля, Деникина. Сибиряки — уральцев. Студенты — профессоров. Школьники — шкрабов… Вызвали Художественный театр, гастролировавший в Америке. Вызвали «вновь москвичей Есенина и Дункан», вернувшихся из Америки. Вызвали Анатоля Франса и Анри Барбюса. Даже Штреземана [см. ДС 24//3] и низложенного патриарха Тихона [см. ЗТ 8//30]… В конце лета рабочие завода «Динамо» вызвали Ленина и Крупскую… В то лето они жили в Горках. Было известно — Ильич поправляется». Вожди внесли на авиацию шесть червонцев, однако, к разочарованию многих энтузиастов игры, отказались вызвать кого-либо еще [С. Виноградская, в кн.: М. Кольцов, каким он был, 155]. Объявления в «Геркулесе», конечно, относятся уже к новой, очередной кампании взаимного вызывания, история которого остается в целом неизученной.
3 [к 18//19]. Ср.:
4[к 18//19]. В другой главе «Удольфских тайн» есть сцена, в которой при известном усилии воображения можно усмотреть еще более близкую параллель к ЗТ. Героиня находит в алькове полуразложившийся труп и падает в обморок [II.6], однако впоследствии [IV. 17] выясняется, что то был не настоящий труп, а восковое подобие, хранимое в замке в целях благочестивого созерцания членами рода, т. е. своего рода «агитационный труп»! Ср. куклу, принимаемую за труп, в очерке Н. Никитина.
Даже если соавторы не читали А. Радклифф, сходство следует считать типологическим, из числа тех, которые указывают на далеко идущую идентичность логики, управляющей художественным «кристаллообразованием» при тождестве темы [см. Введение, раздел 6 — о «конвергенциях»].
19//1
