20//17
— Кто там? — послышался голос подпольного миллионера. — Телеграмма! — ответил великий комбинатор, подмигнув в темноту. — Поздний стук в дверь — предположительно телеграмма, оказывающаяся не телеграммой, а чем-то другим, — мотив не новый. Как видно из прессы 20-х гг., словом «Телеграмма!» часто прикрывались налетчики или хулиганы (известная язва тех лет). Дверные глазки не были в ходу, и на карикатуре хозяин рассматривает носителей якобы телеграммы через щель. В старое время слово это чаще означало арест или обыск. «Словами «вам телеграмма» или «вам страховое письмо» иногда пользовались люди 3-го отделения» [Алданов, Истоки, II. 1; действие в 1880-х гг.] Ср. также у сатириконовцев:
«Обывателев подошел к двери и, не открывая ее, спросил: — Кто там? — Телеграмма! — послышалось за дверью… — Когда приходят для обыска, говорят, что телеграмма» [О. Д’Ор, Телеграмма // О. Д’Ор, Рыбьи пляски]; «Действительный статский советник Крапивин… с удовольствием приготовился юркнуть в кровать. В это время у парадного входа раздался робкий звонок. — Кто там? — послышался тонкий пискливый голосок. — Телеграмма! — ответил вкрадчивый мужской голос. Дверь открылась, и через минуту роскошная квартира генерала Крапивина наполнилась дворниками, городовыми и юркими людьми в гороховых пальто» [О. Д’Ор, Perpetuum Mobile // О. Д’Ор, О сереньких людях; то же значение телеграммы у Аверченко, см.: Отцы и дети // Опискин, Сорные травы].
20//18
В утренней тишине слышались только посвистывание сусликов и скрежетание нагревшихся ножовок. — Как замечает В. Болен, здесь может быть усмотрен отголосок «Хаджи-Мурата» Толстого: «В сенях еще громче и чаще, чем с вечера, слышны были заливавшиеся перед светом соловьи. В комнате же нукеров слышно было равномерное шипение и свистение железа по камню оттачиваемого кинжала» [гл. 23; см.: Bolen, 63]. Вызывает поэтические ассоциации и свист сусликов, см. описание утра в степи у Чехова: «В траве перекликались суслики…» [Степь, гл. 1; ср. ряд других близких перекличек со «Степью» в ЗТ 6//8]. Если верно прочтение Д. С. Лихачева, то этот характерный звук музыки степи упомянут уже в «Слове о полку Игореве»: «свистъ зверинъ въста» [Д. Лихачев: «свист степных зверей — сусликов», в кн.: Слово о Полку Игореве, М.: Детгиз, 1972,161].
20//19
— Я бедный и несчастный старик! — всхлипывал он [Паниковский]. — Ср.: «Я же бедняк, бедный бухгалтер. У меня пятьдесят болезней, геморрой, сердцебиение, почки и многое другое» [Юшкевич, Зять Зильбермана]. К аналогичной защите прибегает, попавшись, другой вор и аферист с еврейским фоном: «…[Я] старик, милорд; старый-престарый старик» [Диккенс, Оливер Твист: Феджин в суде и в тюремной камере].
1 [к 20//1]. Говоря точнее, мотив детства распространяется здесь и на Паниковского. Правда, что Балаганов в ЗТ более специально «инфантилизирован», чем другие спутники Бендера, но Остап часто трактует подобным образом всю компанию: «Ах, дети, милые дети лейтенанта Шмидта…» и др. [см. об этом ЗТ 25//1].
21//1
