— Не дам ей пропасть. Душа горит… На кровати лежит! — продолжал выкликать Никита. — Цельный гусь, четверть хлебного вина… Что ж, пропадать ей, православные граждане?.. — Выражение «цельный гусь» обозначает не птицу, как могут подумать сегодня некоторые читатели (ср., например, недавний французский перевод: «Une oie entière, avec un quart d’alcool de grain!» [Ilf et Petrov. Le veau d’or, 304]), а меру спиртных напитков — «четверть», которая, в свою очередь, представляла собой не нынешнюю «четвертинку», а бутыль объемом около трех литров. «Хлебное вино» — то же, что водка [см. ЗТ 4//3].
И. Ильф записывает слова из языка пьяниц, обозначающие меры вина: «Диковинка, полшишки, сотка, мерзавчик, гусь, бутылка, сороковка, две полбутылки, двадцатка» [ИЗК, 123]. В первом издании ДС их употреблял персонаж по имени Сапёжников: «У него, бродяги, под соломой целый «гусь» запрятан, четвертуха вина… Вчетвером целого «гуся» одолели и легли спать…» [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 389; кавычки соавторов]. Еще примеры: «Может, еще по одному гусаку дербалызнем? [Ал. Флит, Братья писатели (Литературные пародии). Шаржи Б. Малаховского. Л., 1935]. «Два «гуся», две таких симпатичных бутылочки по ноль семьдесят пять» [В. Аксенов, Апельсины из Марокко (1963), гл. 5].
«Душа горит» — из экспрессивного языка тех русских пьяниц, которые уже в XIX в. научились трансцендировать свою слабость как порыв мятущейся души. Фраза эта типична для состояния исступления, когда выпить требуется безотлагательно. «Дядечкин выпивает два стакана воды, но… горит душа!» [Чехов, Мошенники поневоле]. «Когда душа горит, из наперсточка ее не зальешь» [Л. Андреев, Дни нашей жизни, д. 4]. «— Стой! — закричал вдруг горбун. — Давай назад! Душа горит» [растратчики в Арбатове; ЗТ 3].
В воспоминаниях В. В. Вересаева «В юные годы» (вышли в 1927) описана сцена пожара, в которой можно видеть вероятный прообраз подвига дворника Никиты Пряхина. Владелец и спаситель горящего имущества, в романе совмещенные в одном лице, у мемуариста разделены:
«Лавочник кубарем вертелся вокруг пылающей лавки и повторял рыдающим голосом, хватаясь за голову: — Укладочку, укладочку мне вытащить, ах ты боже мой! В задней горнице стоит под кроватью!.. Господи, г-господи! Пустите же меня!.. — Бабы выли и держали его за полы, чтобы он не бросился в огонь». Дворник Григорий бросается в пламя и вытаскивает «оранжевый сундучок, обитый жестью» [Вересаев, Воспоминания, 40–41].
Ср. «огненные слезы» Никиты, его выкрики «На кровати лежит!», попытки удержать его за ноги, а также — более опосредствованная перекличка — сундучок Пряхина, на котором тот дремлет во время пожара.
1[к 21//1]. Самовыражение — известный штамп, ср.: «Поездка по Волге-лучший отдых»; «Решение математических задач он считал лучшим отдыхом» [из Ог 1927]. В роли «лучшего отдыха» в аскетической культуре пятилеток поощрялись и другие хобби, например: «За столом сидел человек и прилежно снимал переводные картинки. Он всегда, когда очень уставал и знал, что долго не заснет, считал
2[к 21//12]. Цитата нами исправлена: у мемуариста стоит
22//1
