Знакомая мне учительница французского языка Эрнестина Иосифовна Пуанкаре… Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц. — Остен-Бакен — переиначенное Остен-Сакен, фамилия остзейских баронов. Ср. также: «…друг ее детства… барон Владимир Штраль» [Чехов, Который из трех?]. Эти ссылки на фантастических друзей и знакомых чем-то напоминают формулу «наш добрый доктор математики Бернгард Гернгросс», пародирующую штампы определенного типа переводной литературы [см. ЗТ 18//22], но здесь ситуация несколько иная. В глумливой речи Остапа переплетается лексикон нежных чувств и аристократических воспоминаний (любовное ухаживанье, друзья детства, польская красавица, учительница французского языка и т. д.) с жестким языком криминального следствия и ультимативных требований, долженствующим припереть к стенке подпольного миллионера. Знаменитая фраза «подруга моего же детства» решает это слияние двух манер особенно комично, ибо обходится минимальными средствами — внедрением маленькой частицы «же» (другой пример аналогичного употребления «же» см. в ЗТ 29//11, последняя цитата). По ходу своей речи Остап откажется от сентиментального компонента, оставляя деловой и судебный, хотя также окрашенный пародийно («…я не стану вздыхать напрасно… Считайте серенаду законченной… Я пришел к вам как юридическое лицо к юридическому лицу… господа присяжные заседатели…» и т. д.).
Иностранцы-учителя, гувернеры и т. п., у которых к имени-отчеству приделаны русские флексии, а фамилия имитирует иноязычное слово или имя (в данном случае — с политической окраской), нередки в юмористике. Ср. у Чехова: Альфонс Людовикович Шампунь, Уилька Чарльзовна Тфайс, Бьянка Ивановна Жевузем, Луиза Францовна Пферд; француз Пуркуа («На чужбине», «Дочь Альбиона», «В пансионе», «У телефона», «Глупый француз»).
22//2
Я пришел к вам как юридическое лицо к юридическому лицу. Вот пачка весом в 3–4 кило… Папка продается за миллион. Если вы ее не купите, я сейчас же отнесу ее в другое место. — Фраза «Я пришел к вам…» записана Ильфом в ИЗК, 146.
Предложение купить папку (в ЗТ 20 и ЗТ 30 называемую «жизнеописанием» Корейко) имеет параллель в «Мудреце» А. Н. Островского, где Голутвин предлагает Глумову приобрести составленную им «биографию» Глумова, угрожая в противном случае «продать в журнал».
22//3
Первая ваша жизнь всем известна. От десяти до четырех вы за советскую власть. Но вот о второй вашей жизни, от четырех до десяти, знаю я один. — Оборот, которым в риторике эпохи описывались двуличие и мимикрия враждебных коммунизму граждан. В рассказе И. Оренбурга «Бубновый валет» (в одноименной книге) о гадалке Квачке говорится: «До четырех Квачка честная гражданка». Портрет обывателя, тайного врага советской власти, в фельетоне М. Кольцова: «26-й и 27-й годы. Вошь жива. Она уже совсем приобвыкла, прижилась… От десяти до четырех помогает строить социализм… От десяти до четырех она,
22//4
…Вы произошли не от обезьяны, как все граждане, а от коровы… Это я говорю вам как специалист по рогам и копытам. — Первая фраза есть в ИЗК, 235. Вторая, возможно, имеет еврейский акцент, ср. диалоги персонажей Бабеля: «Это я говорю вам как шамес, а не как сват» [Закат].
22//5
…Остап говорил в скверной манере дореволюционного присяжного поверенного, который, ухватившись за какое-нибудь словечко, уже не выпускает его из зубов и тащит за собой в течение всех десяти дней большого процесса. — Ср. частично сходные наблюдения в воспоминаниях А. Мариенгофа о литературных дискуссиях начала 20-х гг:
